Страница 19 из 97
Матео злился сильнее, чем когда бы то ни было, а я помалкивал, пристыженный неудачей. Ведь Матео предупреждал меня о том, что не следует строить из себя щёголя и таскаться с изукрашенным парадным оружием, а я его не послушался. Он имел право сердиться, ведь если бы не его молниеносный клинок, я наверняка истёк бы кровью прямо на Аламеде.
Когда мы оказались рядом с особняком дона Хулио, лицо моего друга напоминало вулкан, изрыгающий пламя, и я пробормотал извинения:
— Ты предупреждал меня насчёт изукрашенного оружия. Но мне уж очень хотелось покрасоваться, вот я и отправился на прогулку франтом, забыв о том, что ты учил меня быть в первую очередь фехтовальщиком.
— Пытался тебя учить, — поправил Матео. — Я же говорил тебе, что как фехтовальщик ты мертвец. Меня взбесила не твоя неудача в этой дурацкой стычке, а то, в какое положение ты поставил дона Хулио.
— Дона Хулио? Но я же защищал его честь.
— Ты защищал его честь? Ты? Полукровка, который только что выбрался из сточной канавы? Ты решил заступиться за честь испанского кабальеро?
— Они не знали, что я метис. Все думают, что я испанец.
Матео схватил меня за горло.
— Мне плевать, будь ты хоть самим маркизом дель Валье! Кодекс hombria требует, чтобы мужчина сам защищал честь своей дамы. — И он грубо оттолкнул меня.
— Никак не возьму в толк, что я сделал не так?
— Ты подверг дона Хулио опасности.
Я по-прежнему ничего не понимал.
— Чем я мог повредить дону Хулио, защищая его честь?
— Тем, что поставил его честь под сомнение, ты, недоумок-lépero. Дон Хулио не дурак — он знает, что его жена расставляет ноги перед де Альвой, и не перед ним одним. Фактически у них нет семьи, ты же сам видишь, что он предпочитает жить отдельно.
— А почему тогда дон Хулио ничего не предпринимает?
— А что он может сделать? Рамон де Альва — мастер клинка, он родился с кинжалом в зубах. А дон Хулио человек учёный, его оружие — перо. Если он вызовет любовника жены на поединок, то, считай, он мертвец. И дело здесь не только в де Альве. Если бы не этот наглец управляющий, нашлись бы дюжины других обидчиков, включая и явных дураков, с ухмылкой называющих его обращённым, будто это сродни проказе. Дон Хулио достойный человек. Но он умён и не лезет попусту на рожон, как делают глупцы. Ты же, нападая на кого-то от его имени, не только создаёшь повод для кровной вражды, но и привлекаешь внимание к интрижке между Изабеллой и де Альвой, вынуждая обманутого супруга предпринимать какие-то, вовсе не желательные для него, действия.
Я был до глубины души потрясён и буквально уничтожен своей глупостью.
Матео заметил это и вздохнул.
— Но не горюй, не так всё плохо, как я расписал. Ты же не сказал этому прощелыге, почему на него напал, к тому же в городе ты пока новичок. Я узнал в одном из его приятелей брата дамы, с которой недавно познакомился. Завтра я скажу ей, что ты набросился на этого щёголя, приняв его за человека, распевавшего любовные серенады под окном у твоей невесты. Не называя имён, я распущу слух о том, что ты ошибся и сожалеешь об этом досадном инциденте. Конечно, если тот человек, которого я ранил, найдёт тебя, то всё равно прикончит, но, по крайней мере, никто не станет трепать имя дона Хулио.
Мы дошли до дома и остановились в прохладе внутреннего двора. Матео зажёг самокрутку из табачных листьев.
— Но когда ты смотрел на де Альву, в твоём лице было нечто большее, чем возмущение из-за интрижки Изабеллы. Так можно смотреть на человека, надругавшегося над твоей матерью.
Упоминание о матери заставило меня вздрогнуть.
— Мне было и раньше известно о связи между Изабеллой и де Альвой, — пояснил я и, посмотрев, нет ли поблизости слуг, рассказал ему о сцене, разыгравшейся на гасиенде Велеса.
Матео выругался, заявив, что если это правда, то Изабелла должна вечно гореть в аду.
— И это всё? Ты зол на де Альву только из-за связи его с Изабеллой?
— Да.
— Ты лживый вонючий lepero. А ну немедленно скажи мне всю правду, а не то я отрежу твои яйца и скормлю их рыбам в фонтане!
Не в силах далее противиться, я сел на край фонтана и рассказал Матео обо всём — почти обо всём. Не упомянул я только о встрече с Марией в публичном доме. Всё это кипело в моей душе так долго, что теперь вылилось в бурном потоке слов и заламывании рук — непонятная вендетта старухи в чёрном, сообщение о том, что мой отец gachupin, расспросы Рамона де Альвы, убийство отца Антонио и устроенная на меня охота.
После того как я закончил, Матео позвал слугу, велел ему принести нам вина и снова зажёг вонючую самокрутку.
— Давай на миг предположим, что добрый священник говорил правду и отец твой действительно gachupin. — Он пожал плечами. — Но в Новой Испании тысячи бастардов-полукровок: метисов, мулатов, есть даже потомки китайских женщин, привезённых на галеонах из Манилы. Бастард даже с чистой кровью не может наследовать своему отцу, если тот официально не признает его и не объявит своим наследником. Но если бы родной отец тебя признал, ты бы не воспитывался лишённым сана священником в сточных канавах Веракруса.
— Я рассуждал приблизительно так же. У меня нет никаких прав по закону, и меня почти не считают за человека. Так что причина, по которой де Альва хочет моей смерти, остаётся для меня такой же великой тайной, как и то, почему некоторым охота вдыхать противный запах горелого табачного листа.
— Табак успокаивает, когда рядом нет женщины, которая бы меня приласкала.
Матео встал, потянулся и зевнул.
— Завтра тебе придётся вернуться на улицы Мехико и снова стать. А я должен купить пулькерию.
Обычно Матео необычайно щедр на советы — зачастую дурные, — и то, что сейчас он не предложил никакого решения в деле с Рамоном де Альвой, оставило меня... в растерянности.
— И всё-таки, Матео, как ты думаешь, зачем де Альве было убивать отца Антонио? Почему он желает моей смерти?
— Я не знаю, Бастард, но мы это обязательно выясним.
— Интересно, каким же образом?
В ответ Матео уставился на меня так, как будто я спросил, какого цвета нижние юбки его сестры.
— Да очень просто! Мы спросим его!
85
На следующее утро я с радостью снял испанскую одежду и облачился в лохмотья lépero. Я извлёк из своих запасов полученный от Целителя порошок, от которого распухал нос, перестал умываться и даже мыть руки. Однако мне всё равно надо было с неделю поваляться в свинарнике, чтобы вернуть истинное ощущение сточной канавы.
Мне не терпелось вновь опробовать свои старые навыки попрошайничества, но очень скоро меня постигло разочарование: люди проходили мимо и ни один из них не бросил в мою грязную ладонь даже самой мелкой монетки. О вывёртывании конечностей речь уже не шла. Меня могли узнать, да и суставы из-за отсутствия практики утратили былую гибкость.
Плач, всхлипывания, мольбы, скулёж — ничто не приносило денег. Я по наивности полагал, что коль скоро Мехико раз в двадцать больше Веракруса, то и милостыни здесь можно собрать в двадцать раз больше. Но не тут-то было: скоро я понял, что если здесь и можно получить чего-то в двадцать раз больше, то это пинков и ударов хлыстом.
Может быть, дело во мне, подумал я. Для того чтобы стать настоящим lépero, как и настоящим кабальеро, недостаточно только одежды, манеры ходить или говорить. Здесь важно и твоё самоощущение, как ты думаешь. Я уже не думал как lépero, и другие, наверное, это подсознательно чувствовали.
Присмотрев подходящий для попрошайничества уголок возле постоялого двора рядом с рынком, я решил предпринять ещё одну попытку. В гостиницах всегда можно перекусить и выпить, а сытые и хмельные постояльцы охотнее открывают кошельки. Но меня тут же погнал взашей дородный торговец, а потом я увидел здоровенного lépero: разъярённого, готового перерезать мне горло за попытку посягнуть на чужую территорию.