Давший клятву

Он наклонился вперед, заинтригованный. Сестре Тоха Эви было восемнадцать или девятнадцать. Она была высокой, почти такой же высокой, как алети, и узкоплечей. В ней вообще ощущалось нечто хрупкое, как будто она каким-то образом была менее реальной, чем какая-нибудь женщина-алети. Это относилось и к ее стройному брату.

Но эти волосы… Из-за них она выделялась, словно горящая в темной комнате свеча.

Она перебежала через пиршественный зал к брату, который вручил ей бокал с выпивкой. Девушка пыталась взять его левой рукой, которая пряталась внутри завязанного мешочка из желтой ткани. У платья, странное дело, не было рукавов.

– Она все время пыталась есть защищенной рукой, – пояснила Навани, вскинув бровь.

Йалай перегнулась через стол к Далинару и заговорщическим тоном проговорила:

– На дальнем востоке все ходят полураздетыми, знаешь ли. Риранцы, ириали, реши. Они не такие сдержанные, как эти чопорные женщины-алети. Бьюсь об заклад, она довольно экзотична в спальне…

Далинар хмыкнул. Потом наконец-то заметил нож.

Он был спрятан в руке, которую слуга, собиравший тарелки Гавилара, держал за спиной.

Далинар ударил стул брата, сломал ножку, и Гавилар рухнул на пол. В тот же момент убийца замахнулся и задел ухо Гавилара, но удар как таковой не достиг цели. От неистового замаха нож достиг стола и вошел в древесину.

Вскочив, Далинар перегнулся через Гавилара и схватил нападающего за горло. Он развернул неудавшегося убийцу и бросил на пол так, что раздался приятный уху хруст. Продолжая движение, Далинар схватил нож со стола, воткнул в грудь убийцы и, пыхтя, отступил, вытирая дождевую воду с глаз. Гавилар поднялся на ноги, в руке появился осколочный клинок. Он бросил взгляд на убийцу, затем посмотрел на брата.

Далинар пнул убийцу, чтобы убедиться, что тот умер. Кивнул себе, поднял свой стул и сел, потом наклонился и выдернул нож из груди трупа. Прекрасное лезвие.

Он сполоснул оружие в вине, после чего отрезал кусок стейка и засунул в рот. «Наконец-то».

– Хорошая свинина, – заметил Далинар, не переставая жевать.

Тох и его сестра уставились на Далинара через комнату, и в их взглядах мешались благоговение и ужас. Он заметил вокруг них несколько спренов потрясения – треугольники из желтого света ломались и восстанавливались. Это редкие спрены.

– Спасибо. – Гавилар коснулся уха, из которого сочилась кровь.

Далинар пожал плечами:

– Извини, что убил. Ты ведь хотел его допросить, да?

– Нетрудно догадаться, кто его послал, – буркнул Гавилар, садясь и взмахом руки прогоняя охранников, которые с опозданием ринулись на помощь. Навани сжимала его руку, явно напуганная нападением.

Садеас тихо выругался:

– Наши враги становятся отчаянными. Трусливыми. Подослать убийцу во время бури? Для алети подобное постыдно.

Все участники пира по-прежнему пялились на высокий стол. Далинар отрезал себе очередной кусочек стейка и сунул в рот. Что такое? Он же не выпил вино, в котором смыл с ножа кровь. Он не какой-нибудь варвар.

– Знаю, я обещал, что позволю тебе самому сделать выбор в отношении невесты, – проговорил Гавилар. – Но…

– Я готов, – отозвался Далинар, устремив взгляд перед собой. Навани для него потеряна. Надо, шквал побери, смириться с этим.

– Они робкие и осторожные, – заметила Навани, промокая ухо Гавилара салфеткой. – Понадобится больше времени, чтобы их убедить.

– О, я бы об этом не волновался. – Гавилар бросил взгляд на труп. – Далинар в высшей степени… убедителен.

20

Веревочные путы

Но можно предупредить человека, чтобы он осторожно пробовал еду, сдобренную опасной пряностью. Мне бы хотелось, чтобы ваш урок оказался не таким болезненным, как мой.

А вот это, – объяснял Каладин, – на самом деле не такая уж серьезная рана. Знаю, она выглядит глубокой, но чаще всего лучше получить глубокий порез острым ножом, чем рваную царапину – чем-то тупым.

Он сжал рассеченную кожу на руке Хен и забинтовал порез.

– Всегда пользуйтесь чистой тканью, которую перед этим прокипятили, – спрены гниения любят грязные тряпки. Настоящая опасность заключается в заражении: вы его опознаете по покраснению краев раны, которое будет увеличиваться и растекаться. Еще появится гной. Прежде чем бинтовать порез, его всегда надо промыть.

Он похлопал Хен по руке и забрал свой нож, который и стал причиной проблемной раны: Хен воспользовалась им, чтобы срезать ветви с упавшего дерева для растопки. Вокруг нее остальные паршуны собирали лепешки, которые сушили на солнце.

Принимая во внимание все обстоятельства, вещей у них было на удивление много. Несколько паршунов додумались во время налетов прихватить металлические ведра – которые пригодились в качестве горшков для кипячения, – а мехи для воды их попросту спасали. Он присоединился к Саху – паршуну, который поначалу был его охранником, – среди деревьев, где расположился импровизированный лагерь. Паршун привязывал каменную головку топора к ветке.

Каладин забрал топор и потренировался на бревне, проверяя, насколько хорошо тот рассекает древесину.

– Надо привязать покрепче, – посоветовал Каладин. – Намочи кожаные полоски и тяни изо всех сил, когда будешь обвязывать. Если действовать неаккуратно, эта штука отвалится во время замаха.

Сах хмыкнул, забрал топор и, ворча, распутал узлы. Потом покосился на Каладина.

– Человек, сходи проверить кого-нибудь еще.

– Нам надо отправляться в путь этой ночью. Мы слишком долго просидели на одном месте. И следует разбиться на маленькие группы, как я говорил.

– Посмотрим.

– Послушай, если с моим советом что-то не так…

– Все так.

– Но…

Сах вздохнул, поднял голову и посмотрел Каладину в глаза:

– Где раб научился отдавать приказы и расхаживать туда-сюда с видом хозяина?

– Я не всю жизнь был рабом.

– Ненавижу, – продолжил Сах, – чувствовать себя ребенком. – Он начал заново привязывать головку к топорищу, на этот раз туже. – Ненавижу, когда мне все время сообщают то, что я и так должен знать. Больше всего я ненавижу то, что твоя помощь мне нужна. Мы сбежали. Мы спаслись. И что? Появляешься ты и начинаешь объяснять, что нам делать? Мы опять следуем приказам алети.

Каладин молчал.

– Тот желтый спрен ничем не лучше, – продолжил ворчать Сах. – Спешите. Не останавливайтесь. Она говорит нам, что мы свободны, и миг спустя отчитывает за то, что недостаточно быстро повинуемся.

Они были удивлены тем, что Каладин не видит спрена. Они также упомянули о звуках, которые слышали, – далеких ритмах, почти музыке.

– «Свобода» – странное слово, Сах, – негромко заметил Каладин, присаживаясь рядом. – На протяжении последних месяцев я был, наверное, более свободным, чем на протяжении всей жизни, не считая детства. Хочешь знать, что я делал с этой свободой? Сидел на одном месте, служил новому великому владыке. Я спрашиваю себя, не дураки ли те, кто пользуется веревочными путами, – ведь обычаи, общество и привычки все равно связывают нас всех по рукам и ногам.

– У меня нет обычаев, – буркнул Сах. – И общества нет. Но все равно «свободы» у меня столько же, сколько у древесного листа. Когда меня сбрасывает дерево, я лечу вместе с ветром и притворяюсь хозяином собственной судьбы.

– Это было почти поэтично.

– Понятия не имею, о чем ты. – Паршун крепче затянул последний узел и подал ему новый топор. Каладин с размаху опустил его на бревно рядом с собой.

– Лучше.

– Человек, тебя это не беспокоит? Одно дело – учить нас, как готовить лепешки. Давать нам оружие – совсем другое.

– Топор – инструмент, не оружие.

– Возможно, – согласился Сах, – но с его помощью я в конце концов сделаю копье.

– Ты ведешь себя так, словно битва неизбежна.