Страница 15 из 100
Прислушиваясь и стараясь понять смысл этой песни, он вдруг увидел, как из кустов, словно вырастая, появляются дикари с масками вместо лиц или с лицами, расписанными плотно, наподобие масок. Но не их копья наводили ужас, а чудовищные пасти, оскаленные, на хищных волкоподобных мордах, с горящими глазами, выглядывающие из-за кустов. Выдвинулся и оказался совсем рядом Туй, держа в руках большой каменный топор. Его намерения были ясны: раскроить череп своему бледнолицему другу и полакомиться мозгом — таким скользким и мягким, наделяющим жизненной силой и разумом. От страшного удара в левый висок Маклай весь содрогнулся, дёрнулся и... проснулся.
Он едва не упал с пня. Сам не заметил, как заснул. Падая влево, задел нижнюю толстую ветвь дерева. Удар был несильный и бодрящий.
Снова прислушался к пению. Оно начиналось медленно, тихо, протяжно, постепенно росло, усиливалось. Всё более ускорялся темп, и голоса звучали всё выше, переходя в какой-то нечеловеческий вопль, который быстро замирал и обрывался.
Оказавшись на краю обрыва, Маклай почувствовал, что его завораживает бездна, и он медленно наклоняется всё ниже и ниже, предчувствуя предсмертное падение...
Вздрогнув, он вовремя проснулся, а то бы мог, заснув, упасть лицом вниз.
Нет, пора уходить. В полусонном состоянии вернулся в дом и, не раздеваясь, свалился на постель и тотчас уснул. Успел только отметить, что папуасский концерт продолжался.
На рассвете, в утренней свежей тишине вспоминая пение папуасов, он вдруг усомнился: а если это был сон? Но вот Ульсон, приглашая к чаю, принёс двустволку, сказав:
— От ихних песен мне страшные сны снились.
Как знать, не пробуждает ли такое дикое пение какие-то глубины сознания, где хранится память былых поколений? Или просыпаются первобытные инстинкты, от которых несвободен и любой цивилизованный человек?
Вопросы, вопросы... Быть может, способность их задавать отличает в первую очередь именно человеческий пытливый разум? И те, кто благополучно отучается задавать себе вопросы, стараясь разобраться в окружающем мире и в себе самом, тем самым опускают своё сознание до уровня животного...
А вот и ещё одна неожиданная проблема. Спускаясь по ступенькам на утренний туалет, вдруг ощутил под рукой, держащейся за перила, что-то мягкое, живое. Отдёрнул руку и увидел небольшой гриб, выросший не более чем за четыре-пять часов. Оказалось, что повсюду — на лужайке, на стволах деревьев, даже на камнях — за ночь появилось великое множество грибов различной формы, некоторые величиной с кулак.
Почему это произошло? Связанно ли и это событие с полнолунием? Вряд ли. Каким образом возник вдруг этот бурный всплеск жизни? И не по такому ли принципу временами происходят эпидемии? Внезапные вспышки активности болезнетворных микробов. Чем они вызваны? Вопросы, вопросы, вопросы...
Увы, жизнь в первобытных условиях вдали от цивилизации, одаривая духовной свободой, в немалой степени порабощает физически. Ночью грянула гроза, и крыша опять стала протекать. Пришлось спросонок срочно убирать бумаги, лежавшие на столе, одежду. Только улёгся — холодная струйка воды хлестнула по лицу. Надо срочно перемещать постель. Но как же переносят такие неудобства папуасы? У них на крышах домов точно такие же циновки, сплетённые из пальмовых листьев. В чём секрет их кровли? О, наконец-то догадался: она у них более высокая и крутая. Нечто готическое. А у нас — более плоская. Полезно поучиться у дикарей.
Утром со стонущим Ульсоном подняли крышу, заново настелили покрытие. Выяснилось, что кончились дрова; отправились с Ульсоном в лес и до изнеможения работали топорами и пилой, а затем переносили дрова в кухню-шалаш.
«Это полное напряжение способностей и сил, — записывает он в дневнике, — во всех отношениях возможно при нашей цивилизации только в исключительном положении, и то редко... Усовершенствования при нашей цивилизации клонятся всё более и более к развитию только некоторых наших способностей, к развитию одностороннему».
Много ли даёт развитая цивилизация человеку? Избыток суеты, недостаток духовной свободы, зависть, самодовольство, корыстолюбие. Мало ли людей погибает в густонаселённых городах от жестокого равнодушия окружающих? Мало ли там несправедливости, горестей, отчаяния, преступлений?
Конечно, не следует возводить дикого человека на пьедестал как образ для подражания. И всё-таки есть все основания отметить: «Туземцы пока ещё ничего не трогали. В цивилизованном крае такое удобство немыслимо: там замки и полиция часто оказываются недостаточными».
Тревожные будни
Как пояснил Туй, мыс, на котором расположена хижина Маклая, называется Гарагаси (туземцы дают имена всем мало-мальски приметным местам). Теперь Гарагаси превратился в достопримечательность не только для местных жителей, но и для обитателей горных деревень и для островитян. Эти постоянные экскурсии исследователя немало раздражали. Выходило так, будто он явился сюда на потеху этим людям, чтобы они изучали его.
Однажды пришло несколько жителей Бонгу, среди которых Маклай приметил незнакомого невысокого мужчину с диковатым выражением лица. Он явно боялся приблизиться к чужаку, который решил сам подойти к нему. Папуас задрожал и попытался убежать, но его остановили другие.
По мере приближения Маклая незнакомец словно заворожённый смотрел на него, всё шире раскрывая глаза. И вдруг расхохотался самым диким образом, подпрыгивая от восторга. Что нашёл он смешного в одетом белом человеке? Или так выражалась его радость познания?
Люди из Бонгу были несколько озадачены и даже, пожалуй, смущены таким поведением соплеменника. Они постарались объяснить, что этот человек пришёл издалека, спустился из горной деревни Марагум только для того, чтобы увидеть удивительного пришельца.
В общем, несмотря на то, что прошло два месяца, полного взаимопонимания между Маклаем и папуасами всё ещё не было. В то время когда команда «Витязя» обустраивала Гарагаси, расчищая площадку и устраивая высокую изгородь из колючих веток, туземцы приходили сюда, как заметил учёный, без оружия. Но с тех пор как Николай Николаевич и его спутники остались одни, гости обычно приходили вооружёнными или в крайнем случае оставляли оружие — луки и стрелы, копья, каменные топоры — неподалёку под охраной двух-трёх человек.
В этой связи Ульсон не преминул заметить:
— Хозяин, не позволяйте им подходить к вам с оружием в руках. Или держите при себе на всякий случай револьвер.
— Я их не боюсь.
— У меня в одном порту, кажется, в Кейптауне, такой случай был. Вышел из таверны, иду себе спокойно. Хорошо, что на всякий случай был с палкой. Так, на всякий случай. Прохожу, значит, а тут собака. Морда подлая, ну, думаю, сейчас цапнет. Замахнулся палкой, чтобы прогнать. А она как вцепится зубищами в палку. А тут другая — хвать меня сзади за ногу. Вот, смотрите, отметина осталась...
— Ульсон, я уже говорил, что ваши истории меня не интересуют.
— Так вы, значит, не поняли ничего?
— Кое-что понял. Не следует замахиваться на собак палкой.
— Эх, не поняли, — махнул рукой Ульсон.
Он боится папуасов, и они это чувствуют, а потому обращаются с ним небрежно. Маклай представляется им человеком особенным уже потому, что он никогда не выказывает страха, без оружия спокойно подходит к ним, вооружённым. Так не принято! Вооружённый человек спокоен: он может постоять за себя. Но почему спокоен чужак, когда к нему подходит сразу несколько вооружённых людей? Разве он не боится умереть?
До сих пор они так и не узнали, что такое ружейный или револьверный выстрел. Маклай скрывал от них действие огнестрельного оружия. Охотясь, следил за тем, чтобы поблизости не было папуасов. А они, слыша порой выстрелы, могли думать, что это гремит отдалённый гром и с треском рушится дерево.
Для папуасов Маклай представал человеком необыкновенным не из-за цвета кожи или странной манеры одеваться. Ведь Ульсон в этом отношении был таким же. Всё получалось по русской поговорке: «По одежде встречают, по уму привечают». Туземцев исследователь интересовал, в сущности, не как представитель неведомого племени, а как личность.