Страница 12 из 100
Если вдуматься, у этого обычая диких племён есть философский подтекст: предполагается единство души и тела. Разве это не мудрая мысль? Пусть даже они не способны выразить её в словах. Да ведь иной русский крестьянин тоже с трудом подбирает слова, пытаясь высказать какую-нибудь мудрёную мысль. А она у него имеется и выражается в поведении, образе жизни, мельком оброненном слове, присказке или поговорке.
Вот и эти люди, безусловно, вовсе не похожи на иных говорунов, которые умеют выстроить кудрявые фразы и ввернуть цитатку, не внося в этот поток слов нетривиальную мысль, а то и малую толику смысла. Философия диких племён не имеет словесного выражения, тем не менее она существует и заслуживает изучения. Жаль только, что понять её чрезвычайно трудно.
В глазах цивилизованного человека людоедство — не более чем насыщение желудка человечиной. Мировоззрение потребителя! Для дикаря — совершенно иначе. Для него каннибальская трапеза — таинство, нечто вроде причащения не столько к бренной плоти, сколько к нетленной душе. Для них и окружающий мир одинаково и материален, и духовен.
Пристальный взгляд
Работу и размышления приходилось прерывать по самым заурядным причинам: из-за необходимости самому готовить еду и ухаживать за больными слугами, а то и по причине собственной болезни. Их сразила тропическая лихорадка. Бой метался в горячке и бредил. Ульсон с налитыми кровью глазами постоянно стонал, вскрикивал, а то и шептал молитвы, готовясь перейти в мир иной.
Маклай и сам порой валился на кровать в беспамятстве. По телу ползали скользкие гады, перед глазами вставали омерзительные фигуры, протягивающие к нему когтистые лапы. Он сознавал, что бредит. Липкий пот покрывал тело. Хотелось впасть в забытье. Но в отдалении слышались голоса очередных гостей-папуасов, и приходилось вставать, выходить к ним как ни в чём не бывало. Они не должны знать, что Маклай способен быть больным и слабым.
После приступов лихорадки наступали благословенные дни, когда можно было спокойно заниматься работой. Утром при отливе он часто отправлялся за добычей на коралловый риф. Ведь одна из его давних научных тем связана с исследованием губок, разнообразие которых вполне соответствует разнообразию мест их существования.
Интерес к губкам пробудил у него профессор Эрнст Геккель ещё в те годы, когда Николай Николаевич учился в Йенском университете. Лекции Геккеля, посвящённые морским беспозвоночным, были поистине вдохновенными. Молодой профессор рассматривал их не самих по себе, как повелось в зоологии, а в связи с окружающей природной обстановкой. По словам Геккеля, живой организм и его природное окружение составляют единство. Приспосабливаясь к новой среде, организм меняется, а полезные изменения передаются по наследству.
Другой тип изменений связан с тем, каким образом существует организм: индивидуально или в сообществе. Геккель особо подчёркивал, что тогда как одиночные губки невелики, редко превышают два-три сантиметра, объединившись, они образуют нечто подобное единому организму размером с невысокого человека. «Таков эффект сообщества, единения, который можно наблюдать и в здоровом человеческом коллективе», — говорил Геккель, переходя к занимавшей его проблеме сходства человеческого общества с организмом.
Профессор, конечно же, немалый фантазёр. Он убеждён, что люди вступали в сообщества по такой же естественной необходимости и закономерности, что и животные. На первых этапах это были, по его мнению, объединения более или менее сходных между собой индивидуумов, у которых отсутствовало разделение труда. Таковы, например, сообщества губок. А настоящее общество — животных или людей — состоит из независимых особей, ведущих коллективную жизнь на началах кооперации, сотрудничества, взаимопомощи. В результате у них вырабатывается социальный инстинкт. Высшее его проявление — готовность пожертвовать личной жизнью ради благополучия всего общественного организма.
Уважаемый профессор утверждал, что сообщества у диких племён организованы примерно так, как сообщества губок или других примитивных многоклеточных. (Так ли это в действительности, предстоит ещё выяснить). Гипотеза правдоподобная. Геккель продолжал рассуждать в этом направлении, приходя к другой гипотезе: дикие племена в своём нравственном и в интеллектуальном развитии занимают промежуточное положение между высшими обезьянами и культурными расами.
А вот эта мысль, столь милая сердцу самодовольного европейца, всё чаще и чаще противоречит наблюдениям. Остаётся только мечтать, чтобы европейские народы научились жить в мире и согласии, как так называемые дикари. Да и тлетворный дух товарищества, столь характерный для среднего европейца, совершенно чужд первобытным людям, строящим свои отношения на основе приязни, дружеских чувств, взаимной помощи, добрососедства...
Разве не удивительна сметливость Туя? Маклай в его присутствии стал рисовать схему залива Астролябии. Туй сразу же смекнул, что это за рисунок, и начал старательно произносить названия деревень, порой даже уточняя их местоположение. Он вёл себя так, словно занятие картографией было для него привычным делом.
Другой случай. Вдруг явился к Маклаю какой-то незнакомый дикарь необыкновенного вида: со шкиперской бородой, без усов. Папуас широко улыбался, как старый знакомый, и в нём наконец-то Маклай опознал Туя. Оказывается, смышлёный туземец использовал осколок стекла в качестве бритвы да ещё сумел придать осколку соответствующую форму.
Нет, что-что, а интеллект у папуасов вряд ли всерьёз уступает интеллекту среднего европейца. Впрочем, судя по всему дураки встречаются у всех племён и народов.
...Туй не забывал показывать своё дружеское расположение к Маклаю и его людям. Он редко приходил без подарков, а порой присылал их со своими приятелями. Однажды двое жителей Горенду принесли, как они объяснили, от Туя три свёртка (пальмовые листья в этом отношении не хуже обёрточной бумаги). В них оказались варёные бананы, плод хлебного дерева и куски мяса, похожего на свинину. Маклаю оно показалось каким-то странным, и он предпочёл вегетарианскую пищу. Ульсон и Бой жевали мясо с удовольствием.
— Мясо прибавляет сил и желаний, — ухмыльнулся Ульсон.
— Вкусно, — проговорил немногословный Бой.
— А какое это мясо, друзья мои? Как вы думаете?
— Свинина, конечно, — после небольшой паузы сказал Ульсон, впадая в некоторую задумчивость.
— Не совсем свинина, — произнёс Бой.
— Вот и я так предполагаю, что не совсем, — усилил их сомнения Маклай, сохраняя серьёзнейший вид.
Ульсон поперхнулся. Бой перестал жевать, уставясь на Маклая.
— Даже, полагаю, совсем не свинина!
— Не может быть, — выдавил Ульсон, не имея сил проглотить кусок.
— Увы, мой друг, вполне возможно. Разве не вы не раз уверяли меня, что местные жители — людоеды?
— Может быть, я ошибся... А ты, Бой, как думаешь, это свинина?
Бой с набитым мясом ртом только пожал плечами, выпучив глаза.
Маклай рассмеялся:
— Простите, я просто пошутил. Ешьте спокойно.
— Нет, а что это может быть? — спросил с недоверием Ульсон, через силу жуя.
— Думаю, если не свинина, приправленная какой-нибудь травой, то, на худой конец, собачатина.
— Ну, собака — друг человека, — удовлетворённо отметил Ульсон, принимаясь за последний кусок. — Я так и подумал... Между прочим, собака даже чище свиньи.
Мясом им доводилось лакомиться нечасто, хотя Маклая это не смущало. Он с удовольствием удовлетворялся растительной пищей, а также рыбой. Консервы по-прежнему оставались на крайний случай.
Их домик постепенно обретал уютный вид. Для Маклая это было особенно важно: ведь он находился в этой обстановке не для развлечения и препровождения времени, а для работы. Небольшой раскладной письменный стол с микроскопом, препаратами.
Здесь же раскладной стул. Узкий проход между ящиками, поставленными в виде шкафов. Шезлонг — подарок великой княгини. На стене справа от окна и стола висит карабин, планшетка, подзорная труба, фляга, охотничий нож, полевая сумка, топор. На ящиках и в них — книги, тетради с записями и рисунками.