Страница 11 из 21
Через несколько месяцев работы в L’Apicio я (почти) перестала путать местами бутылки в погребе. Я помнила, какое вино у нас есть, где оно лежит, в каком количестве и как называется. Я писала дегустационные заметки к винам ПБ для официантов и победила «жуткую лестницу». Мне казалось, я начинаю понимать, не только какое вино закупает ресторан, но и почему.
Но главное, что я поняла, – это то, что дальнейших перспектив в L'Apicio у меня нет. Джо и Лара относились к своей работе именно как к работе. Для них это был способ заработка. Но не смысл жизни. Они были нормальными, хорошо устроившимися в ресторанном бизнесе людьми. Но я бросила журналистское поприще не ради того, чтобы проводить время с нормальными, хорошо устроившимися людьми, – по крайней мере, не дольше необходимого.
Продолжая посещать дегустационные мероприятия по всему городу, я систематически сталкивалась с особой породой людей – сомелье, для которых работа была не просто работой и даже не просто образом жизни. Она была их религией. И не такой религией, о которой вспоминаешь только по воскресеньям, когда все тянутся в церковь. Речь идет о религиозных фанатиках, у которых на входе в дом висят «95 тезисов» Мартина Лютера. «Да, это культ. Культ вина», – сказал один из таких фанатиков.
Их рабочий день начинается задолго до официальной смены в ресторане. По утрам они дегустируют вина в компании таких же энтузиастов, совершенствуя чувство вкуса, по семь часов кряду учат теорию по флэш-карточкам и в свободное время обнюхивают разные образцы песчаника. Их «отпуск» подразумевает сбор разведданных на виноградниках Калифорнии и Испании. Вся их жизнь вращается вокруг носа и языка – чужих и собственных. И эти люди невероятно ценны для своих работодателей. Одна участница моей дегустационной группы, работавшая в ресторане в Мидтауне, рассказывала, что ежегодно продает вина на 3 миллиона долларов. Потом выяснилось, что речь шла только об одном из клиентов, т. е. какой-то конкретный человек за год потратил в их ресторане 3 миллиона долларов на вино. Эти сомелье ласково называют друг друга винными снобами.
Именно с такими людьми мне хотелось познакомиться, но в L'Apicio их не было. Они составляют особую, элитную касту, ведущую насыщенный образ жизни. В большинстве своем они работают в тех местах, из-за которых ресторанный критик в New York Times боготворит свою работу, куда ходят олигархи и миллиардеры из сферы высоких технологий, где простой смертный давно потерял надежду забронировать (и позволить себе) столик. Эти сомелье регулярно подают дорогие вина, скажем по 6 тысяч долларов за бутылку, таким же одержимым энофилам, как они сами. Они дегустируют ради самой дегустации. И они, как и я, готовились к экзамену в Совете, правда уже на сертификат мастера сомелье.
Среди них выделялся один человек, чье имя постоянно всплывало в разговорах с разными сомелье, дистрибьюторами и коллекционерами. Некоторые называли его Человеком Дождя – как аутиста с синдромом саванта, роль которого гениально сыграл Дастин Хоффман. «Многие находят его чудаковатым, – признался кто-то. – Но, по-моему, нет ничего, чего бы он не знал».
Я уже не считалась «гражданской», но все еще была далека от настоящего сомелье. Я продолжала искать своего наставника, собственного Оби-Ван Кеноби – мудрого, доброго, старого и загадочного. Но нашла кое-кого другого. Моргана Харриса.
Глава вторая
Тайное общество
Начало знакомства с Морганом, должна признать, было странным.
Впервые мы столкнулись с ним на винном фестивале Wine Bar War, где Морган, опустив традиционный обмен любезностями, сразу принялся петь оды достоинствам своего винного холодильника. В душном помещении бывшего склада в Бруклине только на его столе красное вино подавалось охлажденным до температуры погреба, и он откровенно гордился своей предусмотрительностью. Меня всегда восхищал в людях такой маниакальный гедонизм, и, кроме того, до меня дошли некоторые интригующие слухи о Моргане, так что я написала ему по электронной почте и спросила, не найдет ли он минутку поболтать со мной о том, как и почему он стал сомелье.
«Я много думал и писал об этом для себя, пытаясь разобраться, почему моя работа представляет культурную и социальную важность, а не просто является звеном в цепочке товарооборота», – в такой витиеватой форме он ответил «да» на мой вопрос. Морган предложил встретиться в Terroir – укромном винном баре в Ист-Виллидж, где звучит музыка Iggy Pop и The Who, а винные карты приносят в разрисованных граффити папках. Он назвал это место одним из своих «храмов вина».
Морган приехал на встречу на мотоцикле и выглядел как хипстер: джинсы, винтажная футболка, серая шапочка и потрепанные кроссовки, откопанные в отцовском шкафу. Он предпочитал пропивать деньги, а не тратить их на одежду, пояснил он, пристраивая свои длинные ноги под узкую барную стойку. Он сорвал с головы шапочку, и из его шевелюры выбился один локон, спружинив на лоб, словно кучерявый восклицательный знак. Ниже шеи Морган был похож на мотокурьера, а выше подбородка – на Хью Гранта: с неторопливой ленцой, отчаянно красив – голубоглаз, с четко очерченными скулами и роскошной копной вьющихся волос.
Прежде чем я успела озвучить свои предпочтения, Морган заказал нам по бокалу хереса.
– Херес – один из самых сложных напитков, – начал он и с ходу принялся читать лекцию, причем с такой скоростью, с какой в рекламе лекарственных средств обычно перечисляют побочные эффекты: о биологическом и окислительном старении хереса Амонтильядо; о нюансах хереса Фино, Мансанилья, Амонтильядо и Олоросо; об убийственном сочетании Олоросо с оливками и полуторалетним хамоном; о «характерном для такого окисления привкусе умами»; о том, что люди часто путают «сухость» и «терпкость»; о тенденциях в виноделии XIX века.
Ноги Моргана уже почему-то упирались в ножки моего стула, а для пущей выразительности он постукивал ладонью по столешнице, едва не задевая мой подбородок, и локон на лбу взволнованно подпрыгивал в такт. Известно ли мне о любви Томаса Джефферсона к мадере? О том, что до 1870 года Бароло не было сухим вином? Об изобильности трапез XIX века?
– Смотришь на исторические меню 1880-х годов в местах вроде Delmonico – и охреневаешь! – Морган запрокинул голову и потряс в воздухе обеими руками, не в силах сдержать эмоции. – Этих людей заботило лишь одно: как бы не умереть от обжорства.
Он поспешил уведомить меня, что самыми дорогими винами на «Титанике» были немецкие рислинги. Дегустационные заметки Морган объявил «вселенским злом». Он признался, что мечтал о бутылке шампанского за 1400 долларов («выгодная цена!»), которая была бы сродни «встрече с Всевышним». Морган перечислял сильные и слабые стороны собственных вкусовых рецепторов с той же легкостью, с какой звезда баскетбола вспоминает статистику своих матчей: он не чувствует вкуса ротундона, путает вкус вин неббиоло и санджовезе, но все-таки склонен считать свои вкусовые рецепторы сверхчувствительными. Он писал монументальный труд («скорее манифест или религиозный трактат, чем справочник о вине»), который должен был «произвести полную трансформацию в самосознании американцев относительно своей взаимосвязи с вином».
– Самая большая ложь, которую продают американцам, – что они не контролируют собственные вкусы, – заявил он, и завиток на лбу подпрыгнул вверх и вниз, словно соглашаясь.
Теперь передо мной сидел типичный Морган: профессорский запал, чуточку преувеличений, эрудированность на грани занудства.
– Из-за уверенности в себе и от того, что в некоторых вещах я разбираюсь лучше всех, я склонен никого не слышать, кроме себя, – однажды признался он, хотя к тому времени я давно успела это заметить.
Морган заказал еще по бокалу вина и поведал мне историю своей жизни. Ему было двадцать девять лет, он изучал актерское мастерство в колледже Эмерсона (небольшом гуманитарном колледже, сформированном на базе – какое стечение обстоятельств! – Школы ораторского мастерства), но бросил сцену ради профессии сомелье. (Если вы смотрели фильм «Двадцать одно», повествующий о группе студентов, вознамерившихся обыграть казино Лас-Вегаса, то могли видеть там костяшки пальцев Моргана: он был дублером одного из актеров, вернее его рук.) За семь лет он сделал внушительную карьеру: сначала подавал ничем не примечательное вино в дешевом ресторанчике с итальянской кухней в Бостоне, а теперь помогал влиятельным людям с солидными счетами выбирать вино в Aureole – мишленовском ресторане шеф-повара Чарли Палмера, расположенном на Таймс-сквер. В Aureole Морган пришел после увольнения из Jean-Georges – сокровищницы международной империи французского шеф-повара Жана-Жоржа Вонгерихтена. Морган, никогда не отказывавший себе в удовольствии вкусить блаженного напитка, однажды вечером, разбирая в подсобке бланки заказов, баловался бокалом «Маргариты» на рабочем месте. С того вечера в Jean-Georges он больше не работал.