Страница 16 из 58
Я вытащила биографию Эндрю Джексона с полки в библиотеке отца, когда паковала чемоданы, по большей части потому, что она была большой, а на лицевой стороне красовалось «Лауреат Пулитцеровской премии». Впечатляет, да? Так что, пусть я и не знала, что Эндрю Джексон когда-то был президентом, это лишь усилило моё желание прочесть эту книгу. Новая и улучшенная Оливия будет разбираться во всяких подобных глупостях.
Я открываю дверь своей спальни, прислушиваясь к доносящейся из комнаты Пола музыке. Ничего. Надеюсь, это означает, что он внизу, в кабинете. Бедный парень ещё пока не в курсе, но скоро у него появится компания, независимо от того, чем он занимается в той комнате такое нездоровое количество времени.
Поспешными взмахами я наношу тушь и розовый блеск для губ. Пытаюсь убедить себя в том, что делаю это по привычке (моя мама считает, что леди всегда должны быть ухоженными), хотя точно знаю, что крашусь потому, что пытаюсь компенсировать образ потной, задыхающейся недотёпы с грязным хвостиком, коей я предстала перед Полом в последний раз.
Мои тёмные джинсы и кремовый свитер уж точно не являют собой сексуальный наряд, но они выглядят получше на фоне моей экипировки для бега. Как и то, что я приняла душ.
«У тебя работа, — напоминает мне мой мозг. — Так что сейчас не время воспитывать сидящего внутри тебя бомжа».
Я только собралась постучать в дверь, ведущую в библиотеку, как тут же понимаю, что тем самым дам ему шанс выброситься из окна или улизнуть через какой-нибудь тайный проход, и это лишь отчасти шутка. Вместо этого я вхожу внутрь, и картина, развернувшаяся передо мной… В общем, она до безумия притягательна.
Потрескивающий в углу камин, сексуальный парень в большом, отвёрнутом от огня кресле с книгой в руках и ещё одним наполненным янтарной жидкостью стаканом. Всё это в донельзя шикарном горнолыжном стиле.
Впервые с момента прибытия в это адское место меня одолевает неподдельное чувство вины за то, что я нарушаю его уединение. Он выглядит не столько жертвой, так нуждающейся в опеке, сколько обычным парнем, который пытается почитать книгу в тишине у огня одним ветреным днём.
Я подумываю о том, чтобы отступить и оставить его в покое, когда вдруг он открывает свой болтливый рот.
— Та выпивка, которую ты вылила чуть раньше, была из бутылки за пять сотен.
Ох. Возвращение к привычному. Я ногой закрываю за собой дверь.
— Наверняка это был серьёзный удар по семейному бюджету. Ты же в курсе, да, что все произведения искусства в залах — оригиналы?
— Брось, — произносит он, всё ещё не отрываясь от книги. — Ты же богачка. Кому как не тебе знать, насколько стереотипным может быть это замечание.
— Ага, поэтому ты и выглядишь таким подкошенным, — бормочу я, приближаясь к нему ближе. — И откуда ты узнал, что я богатая?
— Из гугла. У тебя значимая семья.
Я пропускаю его слова мимо ушей. Нам обоим будет лучше не заводить разговоров обо мне.
— Так что это? — интересуюсь я, осторожно присаживаясь в кресло напротив него, хотя меня не приглашали, и я определённо нежеланный гость. Но у меня появляется возможность разглядеть его. Сегодня щетина у Пола гуще, чем вчера. Обычно я предпочитаю начисто бреющихся парней, но этот слегка грубоватый вид действительно, действительно подходит «золотой-мальчик-сталкивается-с-измученным-героем-войны» впечатлению, которое он производит. Я жду, когда он посмотрит на меня, мысленно подготавливая себя к состоянию шока.
Будто подслушав мои мысли, голубые глаза устремляются к моим, и я теряюсь в догадках, почему мне казалось, что подготовка сыграет хоть какую-то чёртову роль. Во мне, как и раньше, рождается пульсация желания, начиная с кончиков ресниц и заканчивая пальцами на ногах.
— Что «это»? — переспрашивает он.
У меня уходит мгновение, чтобы вспомнить о вопросе, что я ему задала.
— Дорогущий алкоголь, который я вылила. Что это?
Его взгляд вспыхивает раздражением, и мне приходит в голову, что сейчас он скажет мне катиться в ад, но что-то, похоже, его останавливает, и он невыносимо медленно поднимает хрустальный стаканчик и протягивает мне.
Я принюхиваюсь.
— Скотч.
Он кивает.
— Хайлэнд Парк тридцатилетней выдержки. Не самый лучший в нашем запасе, но не настолько, чтобы быть выброшенным.
— Ну очень брутально.
Он закатывает глаза, и я делаю малюсенькой глоток, по прошлому опыту зная, что не особо люблю скотч. Как оказывается, он не нравится мне даже стоимостью в пятьсот долларов, и я с лёгким пожатием плеч возвращаю его обратно Полу.
— Хочешь что-нибудь? — спрашивает он. — Вино?
— Обойдусь.
Честно говоря, вода была бы сейчас очень кстати. Между страстным взглядом его глаз и жаром камина у меня немного, эм, пересохло во рту.
— Что читаешь? — интересуюсь я.
Он вздыхает.
— Не в этот раз. Я знаю, что мы застряли тут вместе, но разве нам обязательно устраивать эти давай-узнаем-друг-друга беседы? Можем мы просто посидеть в тишине?
От этого его «застряли вместе» я замираю. Понятно, почему я мирюсь с этим, но какая причина у него? Из того, что я слышала от Линди, и вывод, который я сделала после рассказов его отца, Пол не стесняется отталкивать людей.
Неужели ко мне он относится иначе? Или просто выжидает время, когда его озарит, как добавить меня в список изгнанных сиделок?
Мне правда, правда хочется, чтобы причина крылась в первом.
— Замечательно, — говорю я, откидываясь на спинку кресла и усаживаясь поудобнее. — Я дам тебе двадцать минут тишины в обмен на совместный ужин.
— Ни фига, — говорит он спокойно, его внимание уже вернулось к книге, так как он перевернул страницу.
— Полчаса тишины.
— Я ни с кем не разделяю трапезы.
— Ну же, — умасливаю я. — Обещаю не кормить тебя супом, как ребёнка — самолётиком.
— Нет.
— Пол.
Его глаза вновь устремляются вверх, и на недолгий миг на его лице почти отражается тоска. Я осознаю, что впервые произнесла его имя вслух.
Уверена, я не просто очередная сиделка. Штука в том, что я понятия не имею, кем являюсь на самом деле.
— Я способна до-олго поддерживать одностороннюю беседу, — давлю я, поспешно предпринимая попытку увести нас от напряжённого момента. — Давай посмотрим, я родилась тридцатого августа, а это значит, что мой камень — перидот. Замороченное словечко для уродливого зелёного цвета. Кстати о цвете, это настоящий цвет волос? Такой неестественный. В смысле, я была одной их тех белокурых малышек, но мой цвет волос полностью стал имитировать серую мышь сразу после того, как я перешла в третий класс, и с тех пор мне приходилось перекрашиваться. Мой первый цикл начался, когда я…
— Ладно! — прерывает он. — Хорошо. Ты даёшь мне полтора часа тишины, и я ужинаю с тобой, но никаких разговоров.
— Не пойдёт. Я даю тебе час тишины, и за ужином мы говорим.
Он делает небольшой глоток скотча, изучая меня.
— Ты меня раздражаешь.
Мне жутко хочется поспорить, что я никогда не вызывала «раздражение». Обычно я скорее вежлива, предупредительна и застенчива. Говорю подходящие слова в нужных местах, уважаю границы других людей и избегаю тем, которые для них подобны минному полю. Но есть в нём что-то, что вытаскивает на поверхность другую версию меня. И мне это вроде как нравится.
Я пожимаю плечами, отказываясь извиняться. Вместо этого старая милая Оливия предпочла бы прищучить этого пижона.
— А ты знаешь, кто такой Эндрю Джексон? — осведомляюсь я, подгибая ноги под себя и сворачиваясь в мягком чёрном кожаном кресле.
— Да, я знаю, кто такой Эндрю Джексон. Старый Гикори. (Прим. пер.: прозвище Эндрю Джексона).
Старый кто?
— Типа того, — отзываюсь. — Ты слышал про эту книгу? Она называется «Американский лев», и…
— Оливия, — мягко говорит он, переворачивая страницу своей книги, — час тишины вступает в силу немедленно.