Страница 70 из 73
Я перевожу взгляд с выползающей из ворот лагеря штурмовой колонны на довольно скалящегося ле Кройфа. Вот уж кто точно не испытывает никаких сомнений в собственной правоте. Иногда мне кажется, что именно ради таких вот моментов Бенно и живет на этом свете. Большую часть времени командир циничен и расчетлив, все его действия, даже весьма рискованные — тщательно выверены и взвешены. Но в те редкие моменты, когда решение принято, жребий брошен и уже ничего нельзя изменить, барон словно сбрасывает с себя оковы рационализма и спускает с цепи демонов, обитающих в самых темных глубинах его отнюдь не ангельской души. И тогда обращаются пеплом города и селенья, реки окрашиваются кровью, а небеса содрогаются от хрипов и стонов умирающих. Сегодня у нас как раз такой знаменательный день, потому Бенно упивается каждым мгновением, заранее предвкушая будущую резню.
Меня столь всеобъемлющая страсть к убийству ближних пока что минует, и никакого душевного подъема от предстоящего участия в битве я не ощущаю. Честно говоря, предпочел бы понаблюдать это действо со стороны, но… не в тех я еще чинах, увы. А потому, проводив взглядом очередную роту, вскидываю на плечо ставший родным двуручник и вслед за Бенно пристраиваюсь в голову следующей колонны. Как минимум это сражение мне еще предстоит рассматривать изнутри строя пехотной баталии… после того, как окунусь в мутные воды Зеленушки.
На реке, когда мы её достигли, работа уже кипела во всю. Арбалетчики, которых на этот раз выдвинули вперед, уже развернулись вдоль берега и к нашему приходу сосредоточенным обстрелом выбили из камышей вражеские пикеты. Конные егеря из 13-й роты под прикрытием многочисленных стрелков благополучно переправились и теперь рассыпались по склону, образуя передовую завесу. Ну а наши саперы в поте лица заканчивали наводить сразу три переправы, используя хорошо зарекомендовавшие себя во время болотного похода псевдо-штурмовые мостики. Эти кустарные приспособы образовывали что-то вроде составного покрытия на дне, позволявшего при форсировании двигаться более-менее уверенно, не увязая в речном иле и не рискуя подвернуть ногу, зацепившись за какую-то замуленную корягу. Собственно, по такой дощатой подводной дороге можно было даже шагать строем, пусть и не так быстро, как посуху.
Не доходя до берега, три штурмовые колонны, составленные на основе баталий "мертвецов", разошлись в стороны — каждая к своей переправе, после чего без всякой заминки двинулись прямо в воду, ориентируясь на заботливо воткнутые вешки, которыми саперы отметили проложенные эрзац-гати. Вязкая земля противно чавкает под ногами, холодная от недавних дождей вода после прохода саперов и егерей превратилась в мутный бульон из поднятого со дна ила, всякого плавучего мусора, изломанных, вырванных с корнем камышей и измочаленных листьев кувшинок. Дощатый настил ходит ходуном под напором сотен кованых башмаков. Легкий туман, клубясь, плывёт клочьями в сыром и стылом воздухе, а первые лучи утреннего солнца, встающего за левым плечом, играют робкими искрами в каплях росы на остриях колышущихся над нашими головами пик.
Несколько минут унылого бултыхания по пояс в воде, и вот уже голова нашей колонны, взбивая грязную пену, выбирается на противоположный берег. Пока всё идет как по писанному. Даже странно, учитывая, сколько всяких "если" было заложено в этой авантюре… И вот стоило мне об этом подумать, как военная удача тут же напомнила, что её благосклонность отнюдь не безгранична.
Глава LXXVII
Сперва наши егеря, успевшие за истекшее время перевалить гребень холма, чуть ли не галопом ринулись назад к переправам, на ходу стягиваясь в плотную массу. При виде этого зрелища глаза ле Кройфа подозрительно прищурились, а кровожадная ухмылка превратилась в совсем уж волчий оскал.
— Ускорить движение!
Хоть такое и казалось невозможным, но после команды ландмейстера, старательно повторенной младшими офицерами, и без того марширующие чуть ли не бегом солдаты действительно стали шевелиться быстрее. Причем не разрывая строя!
А потом солнце блеснуло на наконечниках копий, внезапно показавшихся над вершиной загораживающего горизонт холма, и почти одновременно с этим промчавшийся мимо нас лейтенант егерей прокричал на ходу:
— Жандармы[35]! Пять эскадронов! Идут развернутым строем!
В следующую минуту наши дозорные, разбившись на два потока, чтобы не налететь на центральную колонну пикинеров, поперли в воду, спеша как можно быстрее перебраться на другую сторону реки. Всё правильно в принципе, нечего им под ногами мешаться в предстоящей свалке. Егеря — разведчики и загонщики, а не бойцы линии. Но в тот момент, провожая взглядом юрких наездников в серо-зеленых мундирах верхом на невзрачных низкорослых лошадках, что, разбрызгивая мутную воду, переправлялись на кажущийся теперь таким родным и безопасным северо-восточный берег, я испытал жгучее чувство зависти. Буквально на какую-то секунду, а затем прозвучала команда "К бою!" и времени на отвлеченные размышления не осталось.
Ле Вейр хоть и проспал нашу утреннюю атаку, но с ответом не растерялся. Резонно посчитав, что пехота за отведенное время просто не успеет подойти к месту прорыва, имперский командующий сделал ставку на кавалерию. Расчет был верен — когда полк жандармов, уже развернувшись в линию эскадронов, на рысях перевалил гребень холма, первая баталия "мертвецов" едва закончила переправу, а хвосты двух других колонн все еще брели через Зеленушку по колено в воде. Ощетинившегося пиками строя пока нет, а отходить назад уже поздно — идеальный момент для сокрушительного копейного удара.
Увидав, как лавина бронированных всадников на могучих, тёмно-гнедых конях ринулась вперед, стремительно набирая ход, я как-то сразу и безоговорочно понял, что наша песенка спета. "Мертвецы" просто не успеют сгруппироваться и перестроиться, чтобы достойно встретить сокрушительный удар такого живого тарана. Но у Бенно имелось своё мнение на этот счет.
Труба пропела отбитие кавалерийской атаки, что, казалось, только усилило царящую вокруг суету. Впрочем, наметанный глаз наверняка заметил бы, что это впечатление обманчиво. Все маневры выполнялись на удивление четко и слаженно, как будто дело происходило на утоптанном учебном плацу перед глазами сиятельного начальства, а не на скользком болотистом берегу на виду у атакующего неприятеля.
Я, словно завороженный, наблюдал, как ветераны первой роты с пустыми, лишенными всякого подобия жизни глазами занимают оборонительное построение, вроде бы даже не замечая мчащуюся на них смерть. Вот первая шеренга по команде синхронно опускается на одно колено, упирая древки пик в землю. Вот за их спинами вырастает вторая, третья… Алебардьеры перехватывают поудобней свои жутковатые "орудия труда", готовясь валить тех, кому удастся преодолеть лес кованных стальных наконечников впереди. А за ними вновь ряды пикинеров… Одинаково-серые, пропитанные болотной жижей, пропахшие гарью пожаров, присыпанные пылью бесконечных дорог мундиры, стандартные, безликие доспехи, скупые, выверенные, отработанные до автоматизма движения… идеальный военный механизм! И сейчас, будучи поставлена в столь экстремальные условия, эта машина уничтожения сработала поистине безукоризненно.
Все три баталии закончили перестроение почти одновременно, буквально за пару мгновений до того, как имперские жандармы на полном скаку влетели в ощетинившуюся стальными остриями пехоту. Мелкая вибрация земли, дрожащей от ударов тысяч копыт. Стремительно накатывающий вал всадников в тяжелых латах. Клочья пены, падающие с конских морд. Злое мельтешение флажков на копьях. Грохот чудовищного столкновения, скрежет стали, треск ломающегося дерева, крики людей и безумное ржание умирающих лошадей.
Стоявший в первом ряду прямо передо мной солдат, не издав ни единого звука, заваливается наземь. Из затылка, ближе к основанию шеи, торчит окровавленный наконечник угодившего в лицо копья. Поразивший его всадник, соскользнув со спины пронзенного сразу несколькими пиками скакуна, ловко протискивается между многочисленными древками, на ходу выхватывая тяжелый палаш… И падает на колени, получив сокрушительный удар алебардой по голове. С моего места отлично видно, как массивное лезвие прорубает шлем, выбивая небольшой фонтанчик чёрной крови. Через смятый край забрала просматривается выбитый глаз, болтающийся на красных нитках нервов, и осколки черепа, выглядывающие из жуткой раны с рваными краями. А чуть правее другой жандарм просто перелетает через шею споткнувшегося перед самым столкновением коня, да так и зависает между небом и землёй, нанизанный на копья задних шеренг…
35
Самый тяжелый вид конницы, применяемый в Илаале, всадники вооружены длинными пиками и используют полный латный доспех.