Страница 175 из 192
Сильвестр Петрович, хмурясь, хлебал рыбные щи. Перед ним на лавке сидел недоросль лет осьмнадцати - сытенький, кругломорденький, чем-то напоминающий поросенка, рассказывал томным голосом:
- В том славном граде Париже я более двух годов, почти что три, обучался шаматонству и иным галантностям. Да в одночасье батюшка мой в калужской вотчине от желчной колики помре. Пришлось возвращаться, вояж немалый. Для некоторых дел прибыл к Москве и нечаянным манером попал я на глаза Петру Алексеевичу. О, господи...
Иевлев косо взглянул на недоросля.
- О, господи! - повторил тот. - Сей же час было на меня топание ног и иные неучтивости, дабы без промедления возвращался я в Париж. Всегда он у вас столь яростен?
- Кто он?
- Он, Петр Алексеевич.
- Тебе, молокососу, он государь великий, а не Петр Алексеевич, жестко сказал Иевлев. - Запомни покрепче, избудешь беду...
Недоросль поморгал, склонил с покорностью голову набок, сложил припухлые губы сердечком. Иевлеву стало смешно.
- Величать-то тебя как?
- Василий, сын Степанов Спафариев.
- Из греков, что ли?
- Вотчина наша, сударь, под Калугою, сельцо Паншино, да Прохорово тож...
- Один ныне едешь?
- С денщиком, сударь.
- Незадача тебе. От нас-то ныне дороги нет. Ждем здесь шведа.
- Для чего ждете? - спросил Спафариев.
- В гости.
- Неужто?
- Да ты, братец, не полудурок ли? - с серьезной миной спросил Сильвестр Петрович.
- Многие таковым меня почитают, - нисколько не обидевшись, ответил дворянин. - Да я-то не прост, свой профит вот как понимаю. Батюшка покойник в давние времена иначе, как полудурком, меня и не называл; что греха таить, сударь, почитай до тринадцати годов штаны-то мне не давали, в халате голубей гонял, ну а с возрастом и батюшка ко мне переменился. Ты, сказал, Васька, хитер безмерно...
Иевлев молчал, вглядываясь в дворянина, в безмятежные его голубенькие глазки, в бровки домиками, в розовое лицо, так и дышащее сытостью, добрым здоровьем, безмятежным спокойствием.
- Иные недоросли за море боялись ехать, - продолжал Спафариев, - а я, сударь, по чести скажу - нисколько не боялся. На Руси нынче как говорят? На Руси, говорят, жить - значит служить. А служить, так и голову можно сложить. Некоторые сложили, живота лишились. Я и рассудил скудостью своей: это у кого кошелек пуст - тому за морем холодно да голодно, а я, чай, не беден, мне в заморских землях и славно будет, и сытенько, и весело. Да и пережду там тихохонько...
- Чего же ты, к примеру, переждешь?
- Времечко пережду. Все минуется, сударь. Батюшка мой бывало говаривал: все на свете новое - есть то, что было, да хорошо позабылось. Я бы сие новое и переждал. Иные в заморских землях печаливаются, а я нисколечко. Обучаюсь новоманерным танцам, галанту французскому, амурные некоторые приключения испытываю, дружась с ихними добрых родов кавалерами, счастливым себя почитаю...
- Да ведь тебе, Василий Степанович, навигатором быть?
- Мне-то? Для чего, сударь? Меня море бьет, я на корабле пластом лежу, молюсь лишь прежалостно...
- Прежалостно али не прежалостно, да послан ты государем в учение?
- Ну, послан.
- А раз послан в учение, то и спросят с тебя со строгостью...
- Уж так непременно и спросят...
- Верно толкую - спросят. И должно будет ответить.
- Чай, нескоро еще...
Недоросль сидел отвалясь, разглядывая руку в перстнях, любуясь блеском камней.
- А вдруг да скоро спросят? Тогда что станешь делать?
- Не всем же навигаторами быть, - в растяжечку молвил Спафариев. Надо в государстве и порядочных шаматонов галантных, сиречь любезников, иметь. Мало ли как случится: прием какой во царевом дворце, ассамблея, иноземная принцесса прибыла, к ей кого в куртизаны для препровождения времени в амурах определить требуется...
- Вона ты куда метишь?
- А для чего, сударь, не метить? Какая ни есть метресса, все же с ей забавнее, нежели над пучиной морской в корабле качаться и, не дай бог, еще из пушек палить...
- Есть ли только должность такая - куртизан при дворе? - с лукавством в голосе спросил Иевлев.
- Должности нет, да дело есть куртизанское, - молвил недоросль, - то мне точно ведомо. А к сему делу я надлежаще выучен. Сам посуди: политес дворцовый мне не в новинку, во всякую минуту могу пахучими духами надушиться, для чего их всегда при себе в склянке ношу, собою я опрятен, лицо имею чистое, тело белое, не кривобок, не горбат, в беседе говорлив и забавен, росту изрядного, да ты сам, сударь, взгляни...
Он приподнялся с лавки и встал перед Иевлевым в позу вроде тех, в которых находились статуи, виденные Сильвестром Петровичем в заморских парках: одну руку с отставленным мизинцем недоросль держал возле груди, другую пониже.
- Что же сие за позитура? - спросил капитан-командор.
- Сия позитура уподобляет кавалера Аполлону, али еще какой нимфе летящей...
- Ишь ты! - покачал головою Иевлев.
- Истинный кавалер завсегда, сударь, думать должен об своем виде и являть собою пример живости, легкости и субтильности...
- Эк хватил! Да разве ты субтилен?
- Я-то не субтилен, но замечено мною, сударь, что некоторые тамошние метрессы - виконтессы и маркизы немалую склонность имеют к таким куртизанам, кои подобны мне и румянцем, и доблестью, и добрым своим здоровьем. Плезир, сиречь удовольствие...
- Плезир плезиром, - перебил Иевлев, - ну, а как спросит с тебя государь навигаторство, - тогда что станешь делать?
Спафариев сел на лавку, вздохнул, пошевелил бровками, ответил погодя:
- Тогда я паду в ноги, откроюсь, сколь нелюбезно мне море, сколь не рожден я для сей многотрудной жизни. Простит...
- Ой ли?
Недоросль задумался.
Сильвестр Петрович набил трубочку, поискал трут с огнивом, не нашел. Недоросль его и злил и забавлял. "Чего только не навидаешься за жизнь-то! раздумывал он, с усмешкою вглядываясь в Спафариева. - Чего не встретишь на пути на своем. Темны дела твои, господи!"
- Простит! - уверенно молвил дворянин. - Ну, поколотит, не без того. А со временем и простит. Лучше единый раз крепко битым быть, нежели состариться, галанта не увидев. Да ты, сударь, сам посуди - навигаторов у него, у государя, все более и более числом деется, а истинных шаматонов ни души. Я един и буду. Не токмо не осердится, увидев мое к себе рвение, но всяко отблагодарит. Не может такого потентата быть, чтобы без кавалеров-шаматонов-галантов при своем дворе обходился. Вот Париж город? Сколь в нем достославных шевальеров ничего более не делают, как только различные увражи, веселости и штукарства, к украшению быстротекущих лет жизни служащие. И при дворе с благосклонностью принимаемы сии кавалеры, и в любой дом вхожи, и все их чтят за острословие ихнее, за веселость и куртизанство амурное...