Тайгастрой

Решили вызвать «карету скорой помощи».

Приехала та же знаменитость. Консультант обошел площадку коксохима со своей неизменной палочкой и, как доктор, которого некстати потревожили беспокойные родители, постарался отделаться возможно скорее.

— Но... как же с... водой? — спросил Гребенников.

— С водой? На то и осень...

— Профессор, шутить можно, но не во время работы. Нам надо строить!

— Планом предусмотрено все. План утвержден ВСНХ. Что вас смущает?

— Грунт!

— Грунт? Он выдержит. А бетонировать все равно надо при любом грунте.

За темными стеклами никому не удалось рассмотреть глаза гостя. На том и расстались. Работу повели по влажному грунту. Вскоре дошли до намеченной глубины котлована. Собственно, вопрос был ясен. Два с половиной килограмма нагрузки на один квадратный сантиметр грунт выдержать не мог, даже при бетонировании котлована. Это подтверждали и свои гидрогеологи и свои геологи. Пробная забивка свай лишний раз подтвердила опасения: сваи полезли в грунт, как спички в мыло. Но Гребенников по опыту знал, что если остановить работу и начать разведки нового места, а затем попытаться утвердить новую площадку, начнутся бесконечные выезды комиссий, споры, что, в конечном счете, затянет строительство коксохима на неопределенный срок. Следовало найти другое решение, а пока работу продолжали.

Гребенников решил созвать узкое совещание. Пришли французские консультанты, свои гидрогеологи, инженеры-строители, сибирские и украинские печеклады. Совещание проходило во временном клубе коксохима. Он был из легкого дерева, плохо сработанный, с рамами, перекосившимися за лето. «Другое государство... — еще раз подумал Гребенников. — Как нас за это никто до сих пор не стукнул?»

— На болоте ничего не построишь! — сказал прораб Сухих, выдвинутый Гребенниковым из десятников.

— Постой! Откуда у тебя, товарищ прораб, болото взялось? Почему воду спускать сюда позволил? — наступал Журба, не глядя на Сухих, с которым был в натянутых отношениях с первых дней стройки.

В защиту прораба выступил Шарль Буше. Начались исторические разведки, помянули знаменитость, охаяли площадку. Выругали мистера Джонсона, в котором видели главного виновника неудачного выбора места под коксохим и которого в самый ответственный момент стройки фирма отозвала с площадки.

— Надо уменьшить нагрузку на грунт, — сказал Буше. — При уменьшении нагрузки до одного семьдесят пять сотых килограмма на один квадратный сантиметр можно допустить стройку без больших опасений.

— Уменьшить? Но... это значит, пересчитать производительность завода! — крикнул Гребенников.

Совещание выбиралось из колдобин на дорогу, завязалась перестрелка. И все время, пока шла стрельба, Женя Столярова, руководившая по совместительству комсомольцами коксохима, ощущала на лице, на платье глаза француза. Она знала его не первый день и испытывала странное чувство: душой чувствовала, что он честный человек, но ей многое не нравилось в нем, даже больше — отталкивало, хотя Шарль Буше держался в высшей степени корректно.

— Одно из двух: либо пересчитать, либо — другая площадка. Третьего выхода нет! — сказал Буше.

— Нет, не так. Должен быть третий выход! — заявил Гребенников.

Снова возвратились к первоначальному проекту, развернули синьки, водили по ним никелированными наконечниками карандашей...

— Попробуем н е м н о г о  передвинуть завод на северо-восток, — предложил Люсьен.

Он подчеркнул слово «немного», точно предложение его являлось техническим компромиссом.

— Инженер, меня удивляет ваше предложение после всего, что сказал начальник строительства. Передвинуть — значит, нарушить конвейерную систему, значит — еще затянуть стройку, значит — бросить все, что сделано, отступить перед трудностью. Надо искать другой выход! — заявил Журба.

— Друзья мои, согласитесь, выбор площадки...

Шарль Буше обращался ко всем, но его живые, как у мыши, блестящие глаза смотрели только на Женю.

Наступила пауза.

Потом Буше стер улыбку с губ и сказал сухим голосом:

— Я позволю напомнить более раннее заключение о грунтах площадки. Эти материалы имеются в сборнике строительства за тысяча девятьсот двадцать девятый год. Еще тогда ваш гидрогеолог Ганьшин дал заключение о площадке, как о месте ненадежном. Коксохимический цех ставить на логе нельзя. Почему не послушались? Кто отменил заключение?

Шарль наступил на больное место.

— Выводы? — сурово спросил Журба.

— Я уже сказал...

— С ними нельзя согласиться. О перерасчете печей или о перемене площадки теперь, когда доменный сходит с чертежа на грунт, не может быть и речи. Не забывайте, что уже отрыт котлован, что многое сделано в цехе конденсации. Коксохим должен стоять здесь, и мы обязаны обеспечить свой доменный цех своим коксом! — четко и категорически сказал Журба.

— Да, товарищи, коксохим должен стоять здесь. Подумайте о технических предложениях и доложите мне. Даю два дня срока, — заявил Гребенников и закрыл совещание, на котором ни к чему не пришли.

— Я не очень помешаю вам?

Женя оборачивается: Шарль кланяется как-то необычно, по-старинному. Женя останавливается.

У француза лицо очень гладкое, без единой морщинки, хотя владельцу его по крайней мере пятьдесят. На инженере новешенький костюм, дорогое пальто, высокие сапоги. Глаза почти лишены ресниц, с красноватыми белками, внимательные, почти — клейкие.

— Не смею задерживать вас. Разрешите немного проводить, хочется поделиться с вами впечатлениями. Совещание оставило во мне нехороший осадок. В сущности, у нас нет разногласий. У нас одна цель. Вопрос в выборе средств. И в тактике. Товарищ начальник строительства комбината Гребенников отстаивает наиболее трудный вариант глубокого бетонирования. Место явно неудачное.

Женя Столярова заметила, что у Шарля Буше слово «товарищ» звучало, как «господин».

— Но бетонировать с забивкой свай безумно неэкономно. Наконец — время. Честное слово, мы быстрее успеем заново отрыть котлован и перестроить то, что сделано здесь, чем если начнем забивать сваи и так далее на этом неудачном месте. Почему не сдвинуть коксохим на северо-восток? Там как раз есть великолепная площадка.

Женя смотрит удивленно.

— Вопрос решен. Зачем к нему возвращаться? И зачем именно мне вы говорите об этом?

Француз оглядывает девушку с головы до ног. Женя краснеет, но не прячет глаз и не отворачивается. Шрам от виска к подбородку сбегает вниз. Шарль смотрит и не может оторваться.

— Что вы так пристально рассматриваете? — спрашивает Женя, глядя французу в глаза.

Буше смущается.

— Одна тяжелая для меня история...

— Что такое?

— Стоит ли? Она связана с Клотильдой, дочерью моей. Ей столько же, сколько вам.

— Я не люблю недомолвок. Говорите, раз начали.

— Девочке было лет пять. Я катал ее на санках, она расшалилась и попросила позволить съехать с крутой горы. Я позволил. Больше того, я даже подтолкнул санки... И она покатилась... Когда я опомнился, девочка уже мчалась с бешеной быстротой. И только тогда я заметил, что внизу горы, на дорожке, по которой катилась девочка, был бетонный столбик... Я закричал... Я пустился догонять санки... Что со мной было!.. Господи!.. Санки наскочили на столбик и перевернулись. Девочка ударилась лицом... Я и теперь не могу вспоминать. У нее сорвало с лица кожу. Ребенок был обезображен на всю жизнь из-за сумасшедшего отца...

Шарль побледнел. Он захрустел пальцами, не замечая этого.

— И мое обезображенное лицо вам напоминает вашу дочь?..

Женя идет быстрее, Шарль едва поспевает за ней.

— Простите... Вы настаивали, я рассказал. Вам неприятна эта история?.. Мне надо поговорить с вами о делах коксохима.

— Товарищ Буше, уже поздно, я устала. И какие там дела!

Кивнув Шарлю, Женя быстро ушла от него.

На следующий день Шарль Буше сказал ей:

— Сегодня заканчивается разведка. Мы подсчитаем нужное количество свай и, если так надо, приступим к бетонированию с предварительной забивкой свай под фундамент печей Беккера. Товарищу Гребенникову незачем было давать двух дней на размышление. Вопрос ясен и так, раз надо.