Страница 171 из 177
- Двадцать один линейный корабль и десять фрегатов у него, нынче все они в Швеции. Привели шестьдесят торговых кораблей с товарами, для чего? Дабы и мы и шведы кровью изошли, тогда аглицкие сэры да пэры обрадованы будут и кнут в руки возьмут - Европою командовать. Да что нынешние времена - вспомни посольство Украинцева в Турцию, как там господин аглицкий посол в те поры пакостил...
Он подошел к столу, оперся на него обеими руками:
- И заметь себе, Сильвестр, что бы ни делали, как бы ни хитрили, кого бы ни обманывали - слова всегда одни: для ради божьего мира на земле, для ради доброй торговли и прибытков, для ради дружества и любви меж государствами... Лицемеры, ханжи, наветники треклятые.
Отнес сумку в кабинет, было слышно, как лязгнул там замок, вернулся, сказал:
- Поедем! Покажу тебе, каков корабль нынче заложен...
Выйдя из здания коллегии, Рябов неторопливыми шагами направился к перевозу, который был расположен невдалеке от деревянной церковки во имя святого Исаакия.
Здесь всегда кипела жизнь: лодки сновали между Адмиралтейством, Васильевским, Аптекарским, Фоминым островами, развозя служилый и ремесленный народ по молодому городу. Офицеры в плащах и треуголках, при шпагах, солдаты и матросы, торговки с коробьями, попы, купцы, иноземные лекари, плотники, каменщики, девки и пожилые женщины во всякую погоду привычно прыгали в шаткие невские посудины, платили копейки и гроши за перевоз, перевозчики ловко гребли легкими веслами, огибая корабли, стоящие на якорях...
Нынче еще издали Рябов заметил, что привычная картина изменилась: весь берег у перевоза был оцеплен конными драгунами, и лодки не бороздили, как обычно, полноводную реку, а плыли все вместе, рядом, тяжело нагруженные какими-то лохматыми и оборванными людьми.
- Колодников везут? - спросила у Рябова маленькая старушка, вглядываясь в лодки.
- Колодников, мать, - ответил Рябов.
- Много?
- Да, вишь, сколь лодок гонят - должно, всё колодники...
Старушка покачала головою, утерла слезинку, стала развязывать платок, готовясь подать милостыню. Офицер, привстав в стременах, зычным голосом крикнул:
- Выходи-и-и на берег!
Первая лодка ударилась бортом о дощатый настил, колодники, гремя цепями, тяжело опираясь друг на друга, начали перебираться на пристань, оттуда прыгали в жидкую прибрежную грязь. Драгуны расступились, офицер опять крикнул:
- Выводи, выводи повыше, пусть там дожидаются...
Рябов не успел сойти с дороги - первые ряды колодников быстрым шагом уже проходили мимо него, совсем близко, так близко, что он даже слышал тяжелое дыхание людей. И совсем рядом, опираясь на посох, прошел седобородый, седоволосый человек с вырванными ноздрями и сухим, жгущим блеском глаз. Этот блеск зрачков, завалившиеся, словно бы обгоревшие щеки, крупные завитки волос что-то напомнили Рябову, что-то давнее, что-то дорогое и близкое. Он даже задохнулся и, сам не слыша своего голоса, крикнул:
- Молчан? Стой, Молчан!
Седобородый колодник быстро обернулся, хотел было остановиться, но его толкнули в спину, и он зашагал дальше, гремя своими цепями, высоко держа простоволосую курчавую голову.
Рябов, словно молодой, рванулся вслед, оттолкнул солдата, схватил Молчана за рукав ветхого, в заплатах азяма. Тот опять оглянулся и очень радостным, но спокойным голосом сказал:
- А я было подумал - обознался. Ну, здравствуй, кормщик...
- Поживее! - с коня закричал офицер. - Проходи-и!
Колодники всё выходили и выходили на берег, шагали быстро под окрики и брань конвоиров, вытягивались длинной серой лентой. Один солдат хотел было оттиснуть Рябова в сторону, но испугался его взгляда и побежал вдоль колонны, как бы занятый другим, более важным и спешным делом.
- Встретились, значит, - говорил Молчан на ходу, вглядываясь в кормщика пристальным, ласковым и лукавым взором. - Ишь, сколь много времени миновалось, а мы всё живы. Судьба...
- И то судьба! - стараясь приноровиться к тяжелому, но ровному шагу Молчана, повторил кормщик. - Не померли...
- Я думал, в те поры и не отжить тебе. Крепко тебя швед обласкал. И по сей день помню: тронули мы тогда тебя - на телегу класть, а из тебя опять кровищи, и-и-и! Стоим, раздумываем - помрешь али нет. Федосей покойный посчитал - семнадцать ран было...
Рябов шел рядом, глядя в сторону.
- Да ты что от меня воротишься? - спросил Молчан. - Ты что на меня не глядишь?
- Того не гляжу, - словно собравшись с силами, ответил Рябов, - того я на тебя не гляжу, что вот и поныне я жив-здоров, а ты закован, и клеймен, и ноздри у тебя рваные, и персты рублены. А ведь за людей, за меня, за правду нашу ты да Федосей Кузнец смертное мучение приняли, когда челобитную везли царю...
Молчан усмехнулся, вздохнул, покачал головой.
- Нет, друг любезный, - сказал он ласково, - нет, Иван Савватеевич, не за то секли меня кнутом нещадно, не за тебя рвали ноздри и персты рубили: в те поры ушел я, ох, ловко ушел, за твое золото ушел и долго, мил человек, по белому свету гулял. Ну, гуля-ал!
Глаза его опять блеснули сухим огнем:
- Славно гулял, многие меня, небось, и по сей день добрым словом поминают! Побывал в дальних краях, и на Волге-матушке, и на Дону на тихом. Много нашего брата там - и солдаты беглые, и казаки, и работные люди, и холопи вольные, и голытьба...
Быстро, шепотом спросил:
- Про бахмутского атамана Булавина слыхивал ли?
И, не дожидаясь ответа, сказал:
- Его-то самого нынче и в живых нету. Атаманом Всевеликого Войска Донского ходил. Ну, мужик! С ним и был я все время, поднимал голытьбу. Да продали нас... И тогда я еще ушел, спасся. Столь повидал - иному бы и на три жизни хватило...
Он задумался, потом с тихой яростью в голосе спросил:
- Думаешь, не уйду? Так тут и останусь? Шесть разов уходил, уйду и на седьмой. Оглядеться только надобно, сбежать без промашки, иначе голову отрубят. Нет, я, друг милый, уйду, догуляю свое...
Драгунский офицер рысью обогнал колодников, крикнул Рябову:
- Ты тут што? А ну, в сторону!
Проскакал дальше, замахнулся плетью на молодого колодника, который тяжело волочил цепи, никак не мог поспеть за своим рядом.
Рябов быстро поискал по карманам, нашел малую толику денег, отдал Молчану вместе с узелком, что собрала Таисья. Тот сразу взялся за лепешку, тряхнул кудрявой своей головою, попрощался: