Страница 129 из 177
- Да я, мин гер... - начал было Меншиков.
- Об тебе речь особая, монаший заступник! - с тем же добродушием в голосе перебил Петр. - Ты что давеча про них говорил, про монасей-то, что они, вишь, больно прижаты ныне и в нищете животы свои влекут. Ты, душа, запомни накрепко: монастырские с деревень доходы надлежит употреблять на богоугодные дела и для государства, а не на тунеядцев. Старцу потребно в молитве пропитание да одежда, а монаси наши вот как зажирели. Врата к небеси - вера, пост и молитва, и я...
Он помедлил, взглянул в упор на Меншикова и раздельно, с насмешливой силой произнес:
- И я, Александр Данилович, прости на том, очищу монасям путь к раю хлебом и водою, а не стерлядями да винами. Да не даст пастырь богу ответа, что худо за заблудшими овцами смотрел!
Сильвестр Петрович, издали поглядывая на царя, думал: "Недавно, еще на Переяславле, да в Архангельске, когда спускали там на воду первую для него яхту, был он совсем юношей, длинноруким, голенастым мальчиком, а ныне муж многоопытный, проживший годы многотрудной жизни".
Он наклонился к Апраксину, сказал ему шепотом:
- Сколь быстро протекло время с дней нашей юности, Федор Матвеевич. Гляжу на самого себя, и не верится...
Апраксин лениво усмехнулся:
- Фабула наизнатнейшая - беседовать о днях невозвратимо убежавшей юности. Пользы мало, а все думается...
Он придвинулся к Сильвестру Петровичу ближе, взял его за локоть, заговорил тихо:
- Труды наши первые помнишь ли? Переяславль-Залесский, приезды в Архангельск, удивление на те силы, что увидели мы в двинянах-поморах; помнишь ли, как строили на Вавчуге и в Соломбале корабли? Сколь тяжко было самим нам - неумелым, сколь трудно, да, вишь, справились...
- Не нами сделано! - поправил Иевлев. - Народом.
- И мы, я чай, народ, Сильвестр...
- Нам легче.
- Что-то по тебе не вижу, чтобы так легко было! - смеясь ответил Апраксин. - Едва ноги таскаешь... Нет, друг мой добрый, авось по прошествии времени и нас помянут, не даром мы с тобой хлеб ели. Мысли твои ведаю: куда как много людей мрет, куда как тяжко дело наше делать. Вот и нынче выходим в поход на соединение с Шереметевым и Репниным. Многие ли останутся живыми после похода? Но как же быть? Не доделать начатое? Думай, господин шаутбенахт: ужели баталия на Двине и спасение флота лишь само для себя сделано? Нет, то, что под стенами Новодвинской цитадели начато, - к Балтике идет...
Иевлев молчал.
- Близок час, когда увидим мы штандарт четырех морей. Близко время, когда вернем мы себе все наше. А что тяжко, то как же быть? Как?
Петр подошел поближе, взял обоих за уши, стукнул головами, спросил весело:
- Об чем шепчетесь?
- Все об том же, государь! - ответил Апраксин. - О нашем, что себе возвернем...
Петр вгляделся в Федора Матвеевича, посмотрел на Иевлева, сказал, словно продолжая начатую мысль:
- Фортуна скрозь нас бежит: блажен, иже имается за власы ее. Что Карл Двенадцатый запутал упрямством, то нам распутать надлежит умом. А как сие ныне не помогает, то распутаем силой и оружием, авось с божьей помощью и ухватим фортуну за власы. Впрочем, все то - аллегории, а вот и дело...
И опять пошел ходить по каюте из угла в угол, попыхивая трубочкой и рассуждая:
- Из всего того выводим: шведа бить возможно. Нынче бьем, сражаясь два против одного, скоро начнем их побеждать равным числом, да, пожалуй, не скоро, а нынче так и делается. Вот в июле разгромили мы шведские флотилии на Чудском да на Ладожском озерах, тогда же Шереметев опрокинул Шлиппенбаха при мызе Гуммельсгоф. Всю пехоту шведскую побил, из шести тысяч едва пять сотен спаслось; все пушки, все знамена у нас. Шлиппенбах в превеликой конфузии едва ноги в Пернов унес. Иевлев Сильвестр, славный наш контрадмирал, эскадру брата нашего Карла под стенами крепости Новодвинской тож разбил наголову...
Дверь каюты широко растворилась. В мокром плаще, в низко надвинутой треуголке, в облепленных грязью ботфортах вошел незнакомый офицер, поискал глазами царя, поклонился старым обычаем - низко, с трудом расстегнул негнущимися пальцами сумку, достал письмо. Петр, хмурясь, протянул руку, приказал:
- Огня!
Меншиков взял со стола подсвечник, посветил. Петр читал долго, рот у него дернулся, он сильно сжал зубы, потом сказал, проглотив комок в горле:
- Поздравляю вас, господа консилиум, с нежданной счастливой викторией: тринадцатого августа Петр Апраксин наголову разбил войско шведского генерала Кронгиорта у реки Ижоры... Виват господину Апраксину и славному его отряду!
Все поднялись с мест, тесня друг друга пошли к большому столу, на котором разостлана была карта. Здесь же, притулившись на лавке, спал офицер, привезший добрую весть. По лицу спящего было видно, что он смертельно устал. Меншиков и Апраксин держали подсвечники, смотрели, как шли русские войска рекою Невою до Тосно и до Ижорской земли. Царь большим, вывезенным еще из Голландии карандашом выводил на карте стрелы. Одна уперлась острием в Канцы-Ниеншанц...
- Ладно ударил! - сказал Головин.
- Теперь сюда все гляди! - велел Петр и карандашом повел кривую линию - это был путь, которым двигался полковник Тыртов, гоня пред собою шведов. - Вот куда погнал - в Нотебург...
Он очертил большой круг. В круге были две крепости - Нотебург в Ладожском устье Невы, и Ниеншанц - при слиянии Охты с Невою. Все молчали. Все было совершенно понятно.
- С рассветом выходим! - сказал Петр. - Теперь - спать...
Адмиральская каюта опустела. Петр задул лишние свечи, окликнул Апраксина, уходившего последним:
- Сядь, Федор, посиди...
Апраксин опустился на лавку, взглянул на Петра. Тот все еще стоял над картою, раздумывал, потом заговорил неторопливо:
- Жалко мне тебя отпускать, да ничего не поделаешь. Шереметев тебя просит - ему не даю: корабли надобно строить - множество, а для кораблей тех верфи. Делай моим именем как надобно, ничего не щади...
Федор Матвеевич слушал молча, спокойно смотрел своими умными, понимающими глазами в глаза Петра.
- Ничего не щади! - повторил Петр. - Ныне болтают: народишко мрет... Пусть болтают, все смертны. А на Балтике быть нам хозяевами, ибо без нее сколь много терпим разорений и убытков, да и торгуем из рук вон плохо. Корабли надобны, флот, балтийский флот...