Страница 126 из 177
Молодой матрос корабли снастил.
"Вот и песни про нас сложены", - подумал Сильвестр Петрович.
Как во городе во Архангельском
Я остануся без матросика,
Люба-люба моя, разлюбушка,
Молодой матрос, шапка вязана.
Шапка вязана, шпага черная,
Глаза синие - парус бел,
Пушки медные, снасть пеньковая,
Молодой матрос, не забудь меня...
Сильвестр Петрович набил трубку черным табаком, подошел к обрезу, в котором тлел корабельный фитиль, закурил. Матросы все пели бодрыми голосами:
Как во городе во Архангельском,
Как на матушке, на Двине-реке,
На Соломбальском тихом острове
Твоя любушка слезы льет...
Кто-то сзади дотронулся до его локтя - он обернулся. Рябов со странным весело-сердитым выражением лица сказал Сильвестру Петровичу на ухо:
- Мой-то пострел чего сотворил...
- А чего?
- Сын богоданный, Иван...
- Здесь он, что ли? - догадался Сильвестр Петрович.
- Здесь, чертенок. И как взобрался - никто не видел. Что теперь делать?
У Сильвестра Петровича дрожали губы - не мог сдержать улыбку. Улыбался и Рябов, но глаза глядели озабоченно.
- Отодрал бы как Сидорову козу, да рука не поднимается! - сказал он. Я в прежние времена так же на лодью удрал к батюшке, и хватило же дурости об том Ваньке поведал. Теперь и спрос короток...
- Как на Соловки придем - отдашь парня монасям, они домой доставят! посоветовал Сильвестр Петрович.
Рябов сердито крякнул:
- Еще раз уйдет! Нерушимое его решение, теперь хоть убей - по-своему сделает...
- А что он сейчас?
- Да что, - ничего! Сидит в трюме, сухарь точит.
- Не укачался?
- Будто нет...
Сильвестру Петровичу опять стало смешно.
- Ты не горюй, Иван Савватеевич! - сказал он. - Таисье Антиповне отпишем с Соловков, будет малый при тебе. Ты у штурвала, он с тобой, пусть привыкает к морскому делу. А со временем отошлем на Москву, в навигацкую школу.
Рябов взглянул в глаза Иевлеву, тихо сказал:
- Кабы так дело шло, а то ведь иначе повернется. Солдат тайно брали, для чего? Не для богомолья же, Сильвестр Петрович? Крутую кашу завариваем, чую... Ну да ладно, что там...
К сумеркам Ванятка стоял рядом с отцом у штурвала. Лицо его покраснело от ветра, глаза слезились, но он стоял твердо, по-отцовски и так же, как кормщик, щурил зеленые глаза...
- А царевича ты не робей! - тихонько говорил Рябов сыну. - Он, небось, наверх и не выйдет, на море и не взглянет. Укачался Алеха. А как стишает ты иди к солдатам в трюм, они не обидят.
- Ужин-то давать станут? - осведомился Ванятка.
- Должно, дадут!
- То-то, что дадут. Мне вот брюхо подвело.
Ужинали отец с сыном из одной миски - хлебали щи, заедали сухарем. Рядом стоял боцман Семисадов, удивлялся:
- Справный едок твой-то парень. Ежели приметам верить - долго жить на море станет. Я в его годы тоже не дурак был хлебца покушать, да куда мне до него, твоего сынка...
Дружно - не грузно, а один и у
каши загинет.
Пословица
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
1. В СОЛОВЕЦКОЙ ОБИТЕЛИ
10 августа флот стал на якоря у Заяцкого острова. Петр с сыном Алексеем, с графом Головиным, с Меншиковым и командирами полков съехали молиться в обитель, над которой неумолчно гудел колокольный звон в честь царева прибытия, а Иевлеву и Апраксину велено было выйти в море и, разделив корабли на две эскадры, повести длительное потешное сражение. Корабли делили конаньем - жеребием, приговаривая и перехватывая рукою палку:
- Перводан, другодан, на колодце угадан, пятьсот - судья, пономарь лодья, Катерине - кочка, сломанная ножка, прела горела, за море летела, в церкви стала, кум да кума, по кубышке дыра, на стене ворон, жил сокол колокол: корабль мне, корабль тебе, кому корабль? Мой верх!
Свитские бояре, кудахча от страха, еще рассаживались в шлюпки - идти к берегу, а на судах обеих эскадр уже начиналась та напряженная деятельность, которая всегда предшествует крупным маневрам или сражению. Корабли Сильвестра Петровича подняли синие кормовые флаги, эскадра Апраксина белые. Иевлев в контрадмиральском мундире, при шпаге, в треуголке медленно прохаживался по шканцам, Апраксин оглядывал со своего флагманского корабля хмурые берега островов, суету на судах синего флота, таинственно улыбался и вздыхал: с Иевлевым даже в шутку сражаться было нелегко.
После всенощной баталия началась.
Пушечная раскатистая пальба всю ночь беспокоила обитель, мешала спать, будоражила монахов. Братия из бывших воинских людей - отец оружейник, отец пороховщик, отец пушечник далеко за полночь торчали на монастырской стене, переругивались друг с другом, бились об заклад, кто победит - синие или белые. Монастырские копейщики лаяли друг друга непотребными голосами, игумен разогнал их по кельям посохом, приговаривая:
- Ишь, воины клятые, ишь, развоевались!
Утром с башни монастыря Петр в трубу оглядывал маневры кораблей и радовался хитростям обоих адмиралов. Море ярко сверкало под солнцем, корабли двигались величественно, словно лебеди, красиво серебрились круглые дымки пушечных выстрелов, ветер развевал огромные полотнища трехцветных флагов, - синие и белые флоты на мачтах все-таки несли русские флаги.
- Что ж, нынче и не совестно на Балтике показаться! - неторопливо произнес Федор Алексеевич. - Как надо обстроились...
- Вздоры городишь, - оборвал Петр. - Мало еще, ох, мало...
- Строят больно, мин гер, не торопясь, не утруждаючи себя, пожаловался Меншиков. - Истинно говорю, чешутся, а дела не видать быстрого...
Петр повернулся к Александру Даниловичу, сказал с бешенством:
- Ты больно хорошо! Для чего, собачий сын, и ныне монастырь обобрал? Что тебе монаси спать не дают? Всего тебе, дьяволу, мало! Сколь сил кладу, дабы сих монасей работать заставить, а ты им безделье сулишь и за то посулы с них тянешь! Черт жадный, я тебе золото твое в утробу ненасытную вгоню!
Размахнувшись, он ударил Меншикова подзорной трубой по голове с такою силой, что из оправы выскочило одно стекло и, подпрыгивая, покатилось по камням башни. Александр Данилович наклонился, поднял стекло, проворчал:
- Возьми, мин гер Питер. Потеряешь - опять я бит буду!
И пожаловался Головину: