Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 3 из 9

Через считаные недели после нашего прибытия отец стал снова пить. Каждый вечер дома он напивался так, что его лицо превращалось в жуткую гримасу. Мать прятала нас с сестрами в соседней комнате. Мы сидели там и, не в силах ничего изменить, слушали брань оскорблявшего мать отца, звуки ударов, ее мольбы, плач и крики. И так каждый вечер. Я почти не понимал, что он там ей говорил, но она никогда ему не перечила. Она просто кричала. Несколько раз я пытался ворваться в комнату, чтобы остановить отца. Даже укусил его за ногу однажды. Но он просто пнул меня, и я упал. Моя мать упала на меня сверху, пытаясь прикрыть меня собой.

В конце концов эти сцены надоедали отцу, и он нетвердой походкой уходил из дома. А мы с матерью сидели на полу и тихо плакали.

Однажды ночью один из соседей услышал ее крики и решил вмешаться. Мой отец на мгновение растерялся, он явно не ожидал ничего подобного, но потом схватил этого парня за горло, прижал к стене и избил до потери сознания. С тех пор к нам никто больше не приходил.

Именно тогда обстановка в доме стала просто невыносимой. Отец возвращался домой поздно вечером, будил мать и начинал ее избивать. И так каждую ночь. Как же я боялся, видя его перекошенное злобой лицо. Лицо маньяка. Демона. Я долго не мог после этого заснуть. Это страшное лицо стояло у меня перед глазами. А когда я все же засыпал, оно преследовало меня в кошмарах.

Потом наступила самая ужасная ночь. Это было осенью. Мне было лет 12–13. Мой отец явился домой мертвецки пьяным, как обычно. Но на этот раз он ничего не сказал. Он направился в кухню и вернулся оттуда с кухонным ножом в руке. Приставив лезвие к горлу матери, он заставил ее выйти. Я решил пойти за ними.

Спрятавшись в кустах, я стал наблюдать. Отец повел мать по крутому, изрытому ямами холму. Здесь строители добывали песок и грунт. Я шел за ними по пятам. Отец подвел мать к краю обрыва. В темноте угрожающе поблескивало лезвие ножа. Он, заорав, с силой толкнул ее. Мать сначала рванулась назад, а потом стала падать вниз. А отец секунду или две постояв с ножом в руке и поглядев вниз, повернулся и пошел к дому.

Я, не помня себя, помчался к обрыву. Перемахнув обрыв, я соскочил вниз. К счастью, грунт был мягкий, песчаный. Мать в окровавленной одежде лежала внизу. Приподняв ее, я завопил: «Не умирай! Не умирай! Ты не умрешь, нет, ты не умрешь!» Несколько мгновений спустя она пришла в сознание. Я обнял мать, и она сказала: «Масабо, я должна уйти. Ведь он убьет меня, если я не уеду. А ты должен быть сильным». Я, вдруг почувствовав себя совершенно беспомощным и одиноким, инстинктивно, по-сыновнему, прижался к матери. Ведь она была для меня всем на свете – единственным добрым и любимым человеком в жизни, но я понимал, что поступить по-другому она просто не могла.

Мать, опираясь на меня, поднялась, и мы кое-как доковыляли до больницы, расположенной около железнодорожной станции. Я разбудил доктора. Доктор оказался порядочным и добрым человеком – он тут же оказал матери необходимую помощь. На ее счастье даже не понадобилось накладывать швы.

Потом мы молча сидели на скамейке около станции, дожидаясь первого поезда. И тут мать заговорила.

«Не беспокойтесь, – сказала она. – Я буду работать изо всех сил и накоплю денег. А потом приеду за тобой и сестрами, так уж дождитесь меня».





Потом она ничего больше не говорила, а просто тихо плакала. Разглядывая ее, я понял, как сильно она сдала за последние дни – бледное исхудавшее лицо в ссадинах, пустой взгляд. Как мне вдруг захотелось стать взрослым и сильным. Но что я мог тогда поделать? И, не выдержав, тоже зарыдал от разочарования и отчаяния. Ну почему, почему на ее долю выпали такие страдания? За что отец так ненавидел ее? Эту спокойную, нежную и добрую женщину? Это мне представлялось совершенно бессмысленным, изначально непонятным.

К платформе подали поезд, мать поднялась и, поспешно обняв меня, направилась к вагону. Дойдя до турникета, повернулась и махнула мне на прощание. А я потащился назад в осиротевший без нее дом. Я чувствовал себя опустошенным, потрясенным и совершенно одиноким.

Отец вел себя так, будто ничего не произошло. Ко всему прочему вскоре после отъезда матери к нам вселилась его любовница. Звали ее Канэхара, она была кореянкой, как и мой отец. Это была злобная и жестокая женщина, в особенности она ненавидела моих младших сестер. Но на Канэхару отец ни разу не поднял руку. Ни разу. К моему изумлению оба, казалось, были без ума друг от друга. Они постоянно смеялись и улыбались. Такое поведение ничего, кроме отвращения, у меня не вызывало. Я старался держать себя в руках, но мои сестры очень тосковали по матери и каждую ночь плакали. Стоило им заплакать, как Канэхара тут же принималась шлепать и ругать девочек, что только усиливало их тоску по матери.

Я бросил школу и теперь каждый день бегал по Токио в поисках матери. Каждое утро садился в поезд и часами бродил по улицам города. Так продолжалось полгода, если не больше. Я методично обошел все рестораны в округе, ища мать, ни одного не пропустил. И однажды мои усилия были вознаграждены. В один из дней я увидел ее в окне ресторана. Я невольно замер на месте и только смотрел, как она моет стол. Потом я заплакал. По-видимому, я показался владельцу ресторана довольно подозрительным, но он все же жестом велел мне войти. Подбежав к матери, я обнял ее.

Владелец ресторана любезно предложил мне поесть. И внезапно меня словно прорвало. Я говорил и говорил, тараторил без умолку, не в силах остановиться. Я рассказал матери все о Канэхаре – как она жила с нами, как обходилась с моими сестрами, как они скучали по ней и так далее. Мать грустно улыбнулась. «Потерпите еще немного», – сказала она. И дала мне ожерелье и золотое кольцо. «Если будет трудно, – продолжала она, – отнеси к ростовщику. Но ничего не говори отцу обо мне, хорошо? Не говори, что видел меня. Не говори ему, где я».

Теперь, когда я нашел свою мать, я вернулся в школу и почти каждый день после занятий ходил к матери. Иногда в выходные или по праздникам я брал с собой младших сестер. Владелец ресторана очень хорошо к нам относился. Как мне кажется, он был посвящен в нашу историю. Канэхара сколько угодно могла издеваться над нами, но я знал – настанет день, и мать снова вернется и заберет нас.

Теперь по прошествии стольких лет я каким-то образом смог понять отца. Но так и не смог простить ему то, как он поступил с матерью.

В лучшие времена у него было 20–30 прислужников. И он был боссом. Большой шишкой. Крестным отцом. На черном рынке ни происхождение, ни образование, ни воспитание роли не играют. Ты мог быть бывшим военным. Выходцем из благородной среды. Японцем… Корейцем… Это не имело значения. Все, что имело значение, так это физическая сила, и мой отец понимал, как жить в мире насилия. Но потом, когда война закончилась и все возвратилось к нормальной жизни, его физическая сила вмиг обесценилась. Вдруг стали играть роль и национальность, и происхождение, и образование. И в этой новой иерархии мой отец был ничем. У него не было семейных связей, родственников. Хуже того, он был корейцем. Это здорово снижало шансы получить работу, тем более приличную. Когда «Всеобщую Ассоциацию корейских граждан» объявили вне закона, его личный авторитет и авторитет его «уличного спецназа» упал до ноля. Его бывшие коллеги вознеслись очень высоко в «Миндане», а он так и остался в сточной канаве без всяких перспектив выбраться оттуда. И принялся вымещать копившуюся годами злобу на матери. Ее семья владела собственностью, да и она для своего круга имела неплохое образование – то есть то, чего он жаждал, но так и не смог получить. Вот она и превратилась для него в громоотвод, именно на ней он вымещал ненависть к миру. Сначала я задался вопросом, почему он никогда не избивал Канэхару. Думаю, потому, что она, как и сам мой отец, была кореянкой и не служила ему постоянным напоминанием о том, что он мог бы иметь, но так и не приобрел.

Одну вещь я крепко уяснил себе в те времена – некоторые люди, такие, как мой отец, например, просто бахвалятся своей силой, у других же есть конкретные причины для жестокости.