Непотопляемый 'Тиликум'

Я рассказал, что надо отковывать собственно крюк и его обушок из одного куска стали.

- Откуда это вам известно?

Я ответил высокому суду, что имею опыт в такого рода делах как судостроитель и корабельный плотник.

- Что же, по-вашему, крюк, на котором висел "Тиликум", был изготовлен неправильно?

Тогда я достал из кармана обушок и показал, что он был изготовлен отдельно, а затем уже скован вместе с собственно крюком, причем скован недобросовестно. Процесс длился целую неделю. Все мельбурнские газеты помещали сообщения о нем на первых страницах, и адвокаты обеих сторон изощрялись как могли.

В конце концов суд удалился на совещание, а затем его честь поправил парик и зачитал приговор, который гласил, что фирме Свенсона надлежит выплатить мне 200 фунтов в возмещение ущерба, а также оплатить все судебные и адвокатские издержки.

После зачтения приговора в яхт-клубе состоялась небольшая, но шумная вечеринка. Не принимал в ней участия только мистер Уолкот. Он отправился пообедать с адвокатом противной стороны.

На следующее утро Уолкот пригласил меня к себе в бюро.

- Мистер Восс, - сказал он, - процесс мы выиграли, однако противная сторона будет подавать апелляционную жалобу.

- Но ведь они же все равно проиграют?

- Безусловно. Но тем не менее вся эта процедура будет тянуться еще что-нибудь около года. У вас так много свободного времени?

Я отрицательно покачал головой.

- Адвокат противной стороны и я выработали компромиссное соглашение.

По этому компромиссному соглашению мистер Уолкот получал свое вознаграждение, а я - 100 фунтов. Зато я сам должен был ремонтировать "Тиликум". Конечно же я согласился и тотчас принялся за работу.

Сначала я стянул струбцинами мелкие трещины, затем обнес вокруг корпуса судна несколько колец троса и с помощью длинного рычага так скрутил их между собой, что мой кораблик снова принял прежнюю форму, а все длинные трещины сомкнулись.

Из тонкого стального листа я выгнул шпангоуты и тщательно привинтил их шурупами к корпусу судна. И вот наступила великая минута. Я осторожно отдал тросы, до сей поры скреплявшие корпус. Напряженно всматривался я в трещины, которые, как тонкие жилки, разбегались по дереву. Они больше не расходились. Корпус "Тиликума" снова был прочным и жестким.

Оставалось только хорошенько проконопатить трещины и заново покрасить судно. Теперь мой кораблик опять был таким же нарядным, как при выходе из Виктории.

После нескольких пробных выходов в бухте я уже твердо знал, что плавание можно продолжать. Мисс Симпсон проигрывала 1:0, и, как показало дальнейшее плавание, счет этот был окончательным. Мне не хватало только нового спутника. Шеф матросской гостиницы обещал мне прислать на следующее утро подходящего парня. И действительно, на другой день на пирсе появилась покачивающаяся фигура с кисой за плечами. Человек то и дело спотыкался о собственные ноги. Он был абсолютно пьян, но тем не менее производил неплохое впечатление.

Поглядев с высоты пирса на маленький "Тиликум", он крикнул мне:

- Хеллоу, дружище, не перевезешь ли меня на мою коробку? - Он показал на парусник, стоявший на рейде.

Я немного подумал.

- А как называется твое судно?

- "Тиликум" или что-то в этом роде.

- Хорошо, двигай сюда.

Он поднялся на борт, показал мне бумагу, удостоверяющую, что он нанялся на "Тиликум", и сразу же уснул.

"Итак, новый напарник у меня есть, теперь бы еще ветерка попутного", подумал я. И ветер действительно подул, и притом именно попутный. Ну что ж, со всеми знакомыми я уже распрощался. Стало быть, в путь!

Будить пьяного и препираться с ним не имело ни малейшего смысла. Я сам поставил паруса, разобрал тросы и, покинув порт, взял курс на Аделаиду.

К вечеру мой новый спутник проснулся. Он изумленно протер глаза.

- Где это я?

- На "Тиликуме".

Он оторопело посмотрел на палубу размером 10 на 1,68 метра и тяжело вздохнул.

- Кэп, не найдется ли у вас для меня маленького глоточка?

- Нет, - сказал я, ибо вовсе не собирался потакать ему в смысле опохмелки. Он вздохнул еще раз и потом железно выполнял все свои обязанности до самой Аделаиды, целых 500 миль. Но едва мы вошли в порт, стоило мне на секунду выпустить его из виду, как он подхватил на плечи свою кису... и был таков.

В Аделаиде я стал почетным членом еще одного яхт-клуба. Я выступил с несколькими докладами и снова демонстрировал свой кораблик за плату. Моя судовая касса заметно пополнилась. Все было отлично. Угнетало меня только одно: уже почти год я был в Австралии, а прошел за это время не более тысячи миль.

Вот поэтому и сидел я рождественским днем 1902 года в рубке "Тиликума". Передо мной лежала карта мира, и я размышлял, как двигаться дальше. Большие парусники с зерном идут с вестовыми ветрами от южного побережья Австралии на ост вокруг мыса Горн. Это самый короткий и самый быстрый путь. Мне доводилось уже прежде ходить по этой трассе, и я совсем не был уверен, что нам с "Тиликумом" удастся ее одолеть. Непрерывные штормовые вестовые ветры разгоняют там чудовищные волны. Все шансы за то, что какой-нибудь сумасшедший вал настигнет-таки нас и перевернет вверх килем.

Можно было взять курс на вест, к мысу Доброй Надежды. На этом пути нам пришлось бы идти вдоль самого края полосы постоянных вестовых ветров и, вероятнее всего, очень длительное время круто к ветру, а то и в лавировку. Такой вариант не показался мне подходящим.

Можно было, используя норд-ост, пойти через Тасманию и Новую Зеландию, затем сменить курс на норд-вест и с пассатом обогнуть северное побережье Австралии, а потом уже, увалившись к зюйд-весту, идти к мысу Доброй Надежды. Правда, из-за этого шлага вокруг Австралии путь оказывался на добрых две тысячи миль длиннее, да и проходил он к тому же через Коралловое море со всеми его опасностями, но зато сулил благоприятные ветры. А хороший ветер - это как раз то самое, что и нужно в первую очередь паруснику. Ну, а мили сами накрутятся.

Думы мои нарушила какая-то тень, упавшая на кокпит. На рождество в Австралии каждая тень - благо, так как температура здесь в это время даже в тени доходит до 35ь. Я поднял глаза и испуганно вздрогнул. На берегу рядом со мной стоял здоровенный, с ног до головы татуированный канак. Однако это был, видимо, все же не природный обитатель Южных морей: волосы у него были темно-русые. Хотя, с другой стороны, для европейца татуирован он был тоже как-то не по правилам: никаких тебе якорей, сердец и русалок одни спирали, кружки да линии. Свободными от татуировки остались лишь глаза, ноздри да уши. Но и они весьма искусно оказались вписанными в этот изумительный орнамент и выглядели как бы неотъемлемой его частью.