Страница 29 из 34
Мы попытались его приподнять. Он уперся в мраморный столик и заверещал. Мойков продолжал его уговаривать:
– Ну оступился, с кем не бывает, Рауль? Это же простительно. И он вернется. Я такое уже сколько раз видывал. Кики вернется. Вернется, полный раскаянья.
– И оскверненный, как свинья! А письмо, которое он мне написал?! Эта паскуда никогда не вернется! И мои золотые часы прихватил!
Рауль снова взвыл. Пока мы его поднимали, он успел отдавить мне ногу. Всей своей стокилограммовой тушей.
– Да осторожнее, старая вы баба! – чертыхнулся я, не подумав.
– Что?
– Ну да, – сказал я, тут же остыв. – Вы ведете себя, как плаксивая старая перечница.
– Это я старая баба? – переспросил Рауль, от неожиданности заговорив более или менее человеческим голосом.
– Господин Зоммер имел в виду совсем другое, – попытался успокоить его Мойков. – Он плохо говорит по-английски. По-французски это звучит совсем иначе. Это большой комплимент.
Рауль отер глаза. Мы с тревогой ждали нового припадка истерики.
– Это я-то баба? – уронил он неожиданно тихим и глубоко оскорбленным голосом. – Это мне сказать такое!
– Он во французском смысле, – продолжал импровизировать Мойков. – Там это большая честь! Une femme fatale![23]
– Вот так и остаешься один, – произнес Рауль трагическим голосом, поднимаясь без всякой посторонней помощи. – Покинутый всеми!
Мы без труда довели его до лестницы.
– Несколько часов сна, – увещевал Мойков. – Две таблетки секонала, можно и три. А завтра утром крепкий кофе. Сами увидите, все будет выглядеть совсем иначе.
Рауль не отвечал. Мы тоже его покинули. Весь мир его бросил! Мойков повел Рауля вверх по лестнице.
– Завтра все будет проще! Кики ведь не умер. Просто юношеское заблуждение.
– Для меня он умер! Мои запонки он тоже забрал!
– Да вы ведь сами их ему подарили! На день рожденья. К тому же он в них вернется.
– И что ты так возишься с этим жирным боровом? – спросил я Мойкова, когда тот вернулся.
– Он наш лучший постоялец. Ты его апартаменты видал? Если он съедет, нам придется поднять цены на остальные номера. И на твой тоже.
– Боже правый!
– Боров там или ангел небесный, только каждый страдает, как умеет, – заметил Мойков. – В горе нет знаков различия. И смешного тоже ничего нет. Уж тебе-то пора бы это знать.
– Да я знаю, – сказал я пристыженно. – Хотя различия все-таки есть.
– Это все относительно. У нас тут была горничная, так она в Гудзоне утопилась только из-за того, что сын стибрил у нее несколько долларов. Она не могла пережить такого позора. Может, скажешь, и это смешно?
– И да, и нет. Не будем спорить.
Устремив глаза к потолку, Мойков напряженно прислушался.
– Хоть бы он ничего над собой не учинил, – пробормотал он. – У этих экстремистов по жизни короткие замыкания случаются гораздо чаще, чем у нормальных людей.
– Горничная, та, что утопилась в Гудзоне, тоже была экстремисткой?
– Она была просто несчастной бедной женщиной. Ей казалось, что у нее нет выхода, – хотя ей были открыты все пути. Как насчет партии в шахматы?
– С удовольствием. Но сначала давай-ка выпьем по рюмке водки. Или по две. А то и больше, если захотим. Продай мне бутылку. Сегодня я хочу заплатить.
– С чего это вдруг?
– Я работу нашел. Месяца на два.
– Отлично! – Мойков прислушался, глядя на дверь.
– Лахман, – сказал я. – Такую походку ни с чем не спутаешь.
Мойков вздохнул.
– Не знаю, может, это все от луны, но сегодня, похоже, у нас вечер экстремистов.
После Рауля Лахман казался скорее почти спокойным.
– Садись, – приказал я. – Ничего не говори, выпей рюмку водки и думай об изречении: «Бог кроется в детали».
– Что?
Я повторил изречение.
– Чушь какая! – фыркнул Лахман.
– Ладно. Тогда вот тебе другое: «Будем отважны, раз уж нам не дано умереть». Благодаря Раулю все эмоции здесь на сегодня растрачены.
– Я не пью водку. Я вообще не пью, пора бы тебе запомнить. Ты еще в Пуатье хотел напоить меня бутылкой вишневого ликера, которую ты где-то украл. По счастью, мой желудок вовремя взбунтовался, иначе я наверняка угодил бы в жандармерию. – Лахман обратился к Мойкову: – Она вернулась?
– Нет. Пока нет. Только Зоммер и Рауль. Оба взвинчены до предела. По-моему, сегодня полнолуние.
– Что?
– Полнолуние. Давление повышает. Иллюзии окрыляет. Убийц и маньяков воодушевляет.
– Владимир, – простонал Лахман. – С наступлением темноты шуточки насчет других лучше бы оставлять при себе. У людей в эту пору своих забот хватает! А больше никого не было?
– Только Мария Фиола. Пробыла ровно час и двенадцать минут. Выпила рюмку водки, потом еще полрюмки. Попрощалась и укатила в аэропорт. Вернется из вояжа дня через два. Поехала на показы одежды и съемки. Достаточно ли информации для агента безнадежной любви, господин Лахман?
Лахман убито кивнул.
– Я как чума, – пробормотал он. – Я знаю. Но для себя-то я даже хуже чумы!
Мойков прислушался, глядя наверх.
– Схожу-ка я на всякий случай взглянуть на Рауля.
С этими словами он встал и направился вверх по лестнице. Для человека его возраста и комплекции у Мойкова была на редкость легкая походка.
– Что мне делать? – вздохнул Лахман. – Ночью опять видел свой сон. Всегдашний мой кошмар. Будто меня кастрируют. Эсэсовцы в своем кабачке. Причем не ножом, а ножницами! Я проснулся от собственного крика. Может, это тоже из-за полнолуния? Я имею в виду – что ножницами.
– Забудь, – сказал я. – Эсэсовцам не удалось тебя кастрировать, и это очень заметно.
– Заметно, говоришь? Конечно, заметно! У меня на всю жизнь шок остался. К тому же отчасти им это все же удалось! У меня раны и тяжкие телесные повреждения. Перелом вон ужасный. Женщины надо мной смеются. А нет ничего ужаснее в жизни, чем смех женщины при виде твоей наготы. Этого забыть нельзя! Потому я и гоняюсь за женщинами, у которых у самих физические недостатки. Неужели не понятно?
Я кивнул. Всю эту историю я знал наизусть – он мне ее рассказывал уже раз двадцать. Я даже не стал спрашивать его, чем кончилось дело с лурдской алкогольной водицей. Слишком уж он нервный сегодня.
– Сейчас-то тебе здесь что надо? – спросил я Лахмана.
– Они собирались сюда зайти. Что-нибудь выпить. Сейчас, наверное, в кино пошли, лишь бы от меня отделаться. Обед я им оплатил.
– На твоем месте я бы не стал их ждать. Пусть сами тебя дожидаются.
– Ты считаешь? Да, вероятно, ты прав. Только трудно это. Если бы не клятое одиночество!
– Неужели твоя работа никак тебя не выручает? Ты же торгуешь четками, иконками, общаешься с кучей всякого богобоязненного народа. Да и вообще – неужто к этому делу никак нельзя подключить Бога?
– Ты с ума сошел! Он-то чем тут поможет?
– Мог бы облегчить тебе смирение. Бога выдумали, чтобы люди не восставали против несправедливости.
– Ты это всерьез?
– Нет. Но в нашем шатком положении можно позволить себе лишь минимум твердых принципов. Надо хвататься за любую соломинку.
– Какие вы все чертовски надменные, – сказал Лахман. – Прямо диву даюсь. Что у тебя с работой?
– Завтра с утра начинаю у одного антиквара: разборка и каталогизация.
– За твердое жалованье?
Я кивнул.
– Ну и зря! – сказал Лахман, мгновенно оживляясь; он обрадовался возможности дать поучительный совет. – Переключайся на торговлю. Сантиметр торговли лучше, чем метр работы.
– Я учту.
– Только тот, кто страшится жизни, мечтает о твердом жалованье, – колко заметил Лахман. Поразительно, до чего быстро этот человек умел переходить от уныния к агрессии. «Еще один экстремист», – подумал я.
– Ты прав, я страшусь жизни, прямо верчусь от страха, как псина от блох, – заметил я миролюбиво. – Благодаря этому страху только и живу. Что против этого твой маленький сексуальный страх? Так что радуйся!
23
Роковая женщина! (фр.)