Страница 19 из 36
«Издевается он, что ли? — мучительно думал Ринов. — Давно уже понял, что я белый офицер. Что ж, поиграть, видно, хочется?»
— А вот вы, мне кажется, такой симпатии ко мне не чувствуете! — насмешка снова тронула губы Ребиза. — Это я видел по многим вашим взглядам, по выражению вашего лица. Хорошо быть физиономистом: все сокровенные чувства, как на ладони, видишь!
Поезд дрогнул и медленно отошел от перрона, ускоряя ход. Ребиз рассеянно посмотрел в окно, помолчал, затем снова заговорил:
— Так вот, видите ли, как я уже докладывал вам, главное-то наслаждение от своей службы я вижу во власти над чужой душой. Я — охотник, но охотник — на чувства, на нервы, на трепет душевный. В силки я ловлю не зверей, а такое, знаете, нервное подергивание, губку дрожащую, огонек, в глазах вспыхнувший, морщинки такие, молодому лицу не идущие, о волнении говорящие. И как это ловко устроено: что ни чувство, то морщинка появится, что ни чувство, — особый огонек в глазах вспыхнет, губка особо подпрыгнет! Изощришься в этом искусстве, изучишь все эти огоньки, морщинки, — и, как с паяцем играешь: на каждое движение особое слово имеешь. Скажешь одно — губка вздрогнет, как будто за шнурок дернули; скажешь другое — глаза забегают, скажешь третье — конечности вздрогнут. Ловко это, искусство! Вот, милый мой, в этом и вся жизнь моя, упоение, страсть…
«Обо мне все это, обо мне!» — проносилось в голове Ринова.
Его собеседник пошарил в своих вещах, вытащил бутылку с водкой, стаканчик, налил и выпил.
— Узнаешь, — начал он снова, — что нужно, все трепетания души до донышка выпьешь, вроде паука высосешь, — потом другой разговор наступает, более откровенный, не такой тонкий, но тоже не лишенный приятности, нервы щекочущий. Человек сознался, выпытывать от него уж ничего не нужно. Ну и начнешь, примерно, так: «Что же, голубчик, вы думаете теперь? Что мне делать с вами? Выпустить?» Обрадуется, на секунду уверует, но… и верить боится. «Нет, я вас не выпущу!» Побледнеет. «Распоряжения предсмертные сделали? Может, имущество имеете какое? Кому передать? Напишите на бумажке — вот вам и конверт. Передам по адресу». Ну, другой и напишет. Возьму бумажку, прочту внимательно, даже с некоторым сочувствием будто бы, а потом порву бумажку и лоскутки ему же в лицо и брошу. Рассвирепеет, ругаться начнет, а я смеюсь. Он ругается, а я смеюсь, смеюсь…
Ребиз залился пьяным смехом… отвратительным смехом… Ринов трясся от отвращения и ненависти.
— Иногда, — Ребиз успокоился, — иногда пыточки разные душевные применяешь. Вот де, мол, родителей ваших завтра разыщу, или жену там или сестру, что ли. С ними тоже побеседую, поговорю по душам. Может, выпорю или расстреляю. Закричит, конечно, заругается, опять в дело разные эпитеты пустит: негодяй, мол, разбойник, подлец…
Ребиз задумался, потом оживился и заговорил:
— Был у меня недавно такой случай. Поймали мы злейшего врага своего — полковника Ринова… Что с вами?
Вопрос относился к Ринову, который страшно побледнел и простонал: «а… а… а!» «Брат, — подумал он. — Бог мой! Брат в руках этого зверя!» Страшным усилием воли он подавил новый стон и прошептал:
— Ничего… Продолжайте…
— Ну-с, вот… Вы, вероятно, слышали, какую роль он играл в Добровольческой армии. Он хорошо понимал, что ему у меня конец. Поставив на себе крест, он был спокоен дьявольски. Но он нам был нужен перед смертью. Надеясь вернуться обратно, белые где-то спрятали массу оружия и часть архива штаба. Ринов знал, где все это было спрятано. Взялся я за него. Сначала лаской, уговорами: «Скажете, мол, — выхлопочу помилование! Я, де, мол вам не враг, хочу помочь и все такое». Но знал меня, подлец, хорошо знал по рассказам. Смеется в глаза, прохвостом называет. Бился я с ним, сколько оскорблений от него съел. Как-то раз мои нервы не выдержали: «Выпороть его!» — говорю. Выпороли, хорошо выпороли. Только не подействовало — крепок, как черт! Дня три его гоняли так — от плети к шомполу, от шомпола к плети, весь в крови, бледный, осунулся, чуть не дохнет, но ни слова, понимаете, ни слова! Тут один из моих матросов подал мне мысль, с какого конца за милейшего полковника приняться. «У него, — говорит, — в городе жена прячется, ее бы к ответу попросить — тогда полковник все скажет». Обрадовался я — принял меры к ее розыску. Нашли, привезли ночью… Зову полковника. «Так и так, — говорю, — не скажете — за вашу жену возьмусь!» — «Ее здесь нет, она уехала». — «Не лгите: мы нашли ее!» Вижу — встревожился. «Нашли, так нашли, — говорит, — не будете же вы женщину пытать! Она ничего не знает!» — «А это, — говорю — увидим!»
Ребиз замолчал, закурил папиросу и, не спеша, затянулся. Как мертвый сидел Ринов — без движения, без сил, без воли… Проносились воспоминания о брате, вставало перед глазами его милое, хорошее, светлое лицо, особенно какое-то добродушное от сильной близорукости… И рядом всплывал образ всегда веселой, жизнерадостной, хорошенькой жены его, Анны Ивановны… «Боже мой. Боже мой! — думал Ринов. — Что он мне еще расскажет?..»
— Показал полковнику жену. Рвется к ней, руки протягивает, называет по имени. Вижу — в моих руках теперь.
«Ну, — говорю, — не скажете, так прикажу вашу Аню выпороть». Затрясся весь. «Не верю, — кричит, — что вы, человек интеллигентный, такую низость сделаете! Женщина она, понимаете, зверь вы такой! Убивайте меня, а ее отпустите!» — «Все сделаю! — отвечаю ему. — Не буду церемониться! И даже при вас сделаю. Раздевайте ее!» Вот матросы повалили женщину, заголили ее, конечно. Полковник тут заорал, руками машет, ругается, в истерике. Потом заплакал и молит: «Делайте со мной все… жарьте на сковороде… но ее пожалейте!» — «А скажешь, где документы? Где склад?» — «Не могу…» «Не можешь? Ну-ка, дай ей раз!» Урезали ее шомполом. Взвыла баба: тело нежное — сразу кровь выступила. «Скажешь?» — полковнику говорю. Молчит, в сторону отвернулся, слезы капают. «Дай еще!» — кричу…
— Довольно! — вырвалось у Ринова — воплем, стоном, мукой страшной. — Не могу я слушать…
— Ну, что вы! — насмешливо процедил Ребиз. — Нервы у вас, как у бабы! Нет… слушайте дальше. Всыпал ей еще. Смотрю, в обмороке дамочка. Окатили водой и снова… Чуть только стонет. Ну-с, не выдержал полковник… «Подлец вы, — говорит, — негодяй, зверь!» — и еще целую серию эпитетов выложил, а все же сказал, где склад и документы. На другой день мы его пристрелили. Вот этот самый револьвер на память оставил мне милый полковник.
И он показал так хорошо знакомый Ринову браунинг брата с буквами В.Р. — Владимир Ринов.
— А жена его… Аня эта? — трясущимися, белыми губами еле произнес Ринов.
— С женщиной скверно вышло. Не моя тут вина. На ночь ее пришлось у нас оставить — без сознания все время была. Ну-с, моя сволочь и воспользовалась: женщина красивая, пухлая была. Чуть не замучили: шесть матросов тешились. Утром узнал — набил морду всем шестерым. Их обвинять тоже особенно нельзя было, так уж разошелся, дисциплины ради. А женщину пришлось к стенке поставить, чтобы следы истории скрыть. Неудобно ведь было живую свидетельницу выпустить…
Он задумался и рассмеялся.
— Вот, друг мой, разве не великая это штука — людей, как кукол, в своих руках держать? А? Как вы думаете?
Он смотрел на Ринова в упор наглыми, смеющимися глазами. В них был вызов, насмешка, они покоряли, гипнотизировали, внушали Ринову, что ему нужно делать, подсказывали, что нужно сказать…
— Подлец вы, садист, мерзавец! — вдруг истерически закричал Ринов и бросился с поднятыми кулаками на Ребиза.
Глава 45
«ЛЮБЛЮ»
Ребиз поднял руку и Ринов отступил: на уровне своих глаз он увидел черное дуло револьвера…
— Сядьте, успокойтесь, — сказал Ребиз. — Да сядьте же, господин офицер!
Последнее было сказано тоном приказания, угрозы. Ринов опустился на диван. Ребиз насмешливо заговорил:
— Не выдержали, молодой человек! Нервы сдали? Ничего — бывает! Я это часто вижу, на это и рассчитывая. Случай легкий вышел: молоды еще вы, закваски в вас настоящей нет, щенок еще! Я думал — придется с вами повозиться, а вы скоро сдали. Видно, намучились за последние дни, бедненький! Ну, ничего, ничего… Я вам вреда никакого не сделаю. Наоборот, я вам должен быть благодарным: на вас я один из своих способов испытал, да и удовольствие вы мне доставили. Что вы офицер — я сразу понял. Вашими ответами вы мне это сами сказали, сами — понимаете? Все наслаждение в этом-то и было. Как, думаю, добиться, чтобы сам сознался? Вижу, человек молодой, горячий, наверное, всякими возвышенными мыслями напичканный, с душой мягкой, благородной. С такими легко дело сделать, до белого каления их довести.