Страница 16 из 36
— Да… я ненавижу его… — с усилием сказала она.
— Но… за что? — скорее угадала, чем услышала Вера.
— За то, что он… осквернил меня, испортил мою жизнь, за то, что он уничтожил мою веру в людей, за то… ах! Тысяча причин есть, которые мучают меня и разжигают злобу к нему! А, да что уж! Я не знаю вас, кто вы, что вы, но чувствую, что у вас нет причин любить Зибера… Я не могу молчать! Хочется посоветоваться, поговорить — и не с кем, ни одной души… Слушайте, я расскажу вам все…
И она, действительно, рассказала все, не утаила ни одного факта. Сентиментальная душа ее, оскорбленная, обиженная, требовали ласки, участия, слова сочувствия. Ринов впился в ее лицо, запоминал каждую фразу, собирал в своей памяти каждое слово — с такой жадностью, с какой умирающий от жажды собирает в сосуд капли дождя. Несколько раз он вынимал плоскую коробочку и быстрыми, глубокими вдыханиями сладкого яда возбуждал себя.
Когда Вера кончила рассказ, он спросил:
— Я не понимаю, как же это… ваш муж может дружить с этим предателем и… соперником?
— Ах! — воскликнула Вера и нотка презрения не укрылась от Ринова. — Нужно знать его. Ни воли, ни характера… ничего! Им руководит какая-то глупая благодарность к Зиберу за мое спасение и детское желание видеть… гибель большевиков в Европе. Наивный мечтатель…
— Почему же вы оставили карточку Зибера? Вы так его ненавидите…
Вера покраснела.
— Он оставил такой след… страшный след в моей жизни, что забыть о том, что произошло, я не в силах. И разве я забуду его, если… уничтожу его карточку? Мы бережем память не только о любви, но и о ненависти…
— Зачем он сделал эту сентиментальную надпись на карточке, раз не любил вас?
Вера горько рассмеялась.
— Это позерство, красивый жест — ну, если хотите, подлое желание уверить в его несуществующих чувствах ко мне. Ах, не знаю, что!
Они долго молчали, каждый думал о своем, оба взволнованные, нахмурившиеся. Вера первая прервала молчание.
— Вы обещали рассказать о Зибере. Что знаете вы о нем? Вероятно, я не ошиблась, когда чувствовала в ваших расспросах ненависть к нему…
— О! — воскликнул Ринов, мгновенно оживляясь. — Вы не ошиблись, вы не ошиблись! Я еще больше ненавижу этого дьявола, чем вы! Много лет прошло с тех пор, как я с ним… расстался — и нет часа, чтобы я не вспомнил о нем, не проклинал его. Если у вас есть запас терпения, я расскажу вам историю… нашего знакомства. Слушайте же: история презанятная…
Он как-то сразу побледнел, прищурил глаза, несколько раз рассеянно провел по лбу, подумал и начал свой рассказ…
…Юному поручику Ринову нужно было бежать из этого таящего смерть города, нужно было бежать, прятаться, исчезнуть, заставить забыть даже свое имя. Нужно было пользоваться тем, что румынская граница близко. Остаться здесь? Здесь, где на каждом шагу он может услышать роковое «А, Ринов! Вы арестованы!» Поведут грязные, оборванные, с грязными красными тряпками на рукавах люди; встретит безусый комиссар во френче, галифе и шевровых сапогах: скажет равнодушно, не глядя, заученные, малопонятные для него самого фразы о мировой революции и ее врагах. А там — несколько дней в тюрьме, среди издевательств и нравственных пыток. Потом — смерть, бессмысленная, одинокая, буднично-просто обставленная, где-нибудь за городом, у первой канавы, от рук тех же равнодушных, безучастных людей, лениво свертывающих цигарки с видом зевак на ярмарке.
И Ринов часто ловил себя на мысли, что ему страшна не смерть, которую он видел не раз за годы войны: о смерти он думал мало. Была страшна обстановка смерти: яма, сумрачный рассвет, серые лица красноармейцев, равнодушные шутки и издевательства.
Удерживала Ринова здесь лишь мысль о брате, полковнике, который был на днях пойман красными и бесследно исчез. Полковник Владимир Ринов играл видную роль в Добровольческой армии и большевики особенно за ним охотились. Говорили, что он был опознан агентами красной контрразведки на улице, арестован и куда-то увезен. Это было страшным ударом для Ринова, который, рано потеряв отца и мать, привык видеть в брате единственного во всем мире близкого человека, учителя и друга. Теплилась еще слабая надежда, что брат жив; мучила мысль, что брат изуродован, убит.
Но он не мог помочь… Нужно было спасать себя… бежать.
Он пробирался к заветной цели, прячась от людей, как загнанный зверь, идя ночами, обходя жилые места. Он оброс волосами, лицо и руки огрубели, обмороженные, грязные и потрескавшиеся. Одежда пропахла потом, кишела насекомыми. Ноги были стерты в кровь, распухли и отказывались служить. Он уже несколько дней шел вдоль железнодорожной насыпи, убегавшей к югу, к спасению.
Некоторое время он не решался приближаться к станциям, потом стал заходить в железнодорожные поселки, покупал хлеб, молоко, холодное мясо. То, что на него не обращали внимания, ободряло ею и придавало смелости. В темную ночь он залез в пустую теплушку и в ней проехал несколько станций. Когда поезд остановился на каком-то полустанке, он вылез и узнал, что до румынской границы осталось меньше 100 верст.
Зайдя в почти пустой зал буфета, Ринов купил кусок черствого, старого хлеба, достал кружку чая без сахара и с наслаждением выпил. Разморенный теплом, он пересел на просиженный, драный, клеенчатый диван в углу залы и не заметил, как заснул.
Глава 43
БЕСЕДА ЗА САМОВАРОМ
Его разбудил какой-то сильный шум, шаги, грубые голоса, стук дверей. Он приподнялся и огляделся. В комнате находилось пять-шесть матросов, вооруженных револьверами. Они поминутно выходили в дверь, возвращались, тащили какие-то чемоданы, сундуки. У стола сидел человек с тонким, очень бледным, интеллигентным лицом, бритый. Он что-то торопливо, тоном приказания, говорил стоящему около него матросу с красным бантиком на груди и офицерской шашкой сбоку. Иногда бритый заглядывал в разложенные перед ним бумаги и делал в них отметки синим карандашом. Через некоторое время матрос с офицерской шашкой собрал со стола бумаги, положил их в портфель и, отдав по-военному честь, вышел.
Бритый поднялся со стула, потянулся и зевнул. Заметив Ринова, внимательно посмотрел на него насмешливыми, красивыми глазами, потом повернулся и крикнул в дверь:
— Тузов, чаю!
Один из матросов показался в дверях и переспросил:
— Чего изволите, товарищ Ребиз?
Бритый повторил свое приказание.
«Ребиз!» — подумал Ринов и стал вспоминать, где он слышал эту фамилию. И вдруг вспомнил и удивился тому, что забыл ее. Эта фамилия была грозой юга России и принадлежала одному из самых жестоких деятелей красной контрразведки, начальнику карательного отряда черноморских матросов.
Ринов почувствовал, что побледнел. Он встал с дивана и стал торопливо собирать свой скудный багаж, украдкой взглядывая на Ребиза, который медленно похаживал по комнате и что-то тихо напевал. Раза два он пытливо взглянул на Ринова. Встречаясь взглядами, Ринов торопливо отводил глаза и, стараясь сделать лицо равнодушным, смотрел в другую сторону. «Чего он смотрит на меня? — мучительно думал молодой человек. — Подозревает? И чего я отворачиваюсь? Надо обязательно выдержать взгляд, обязательно!» И сейчас же он снова отвернулся, случайно встретившись глазами с Ребизом. «Фу, как глупо! — с досадой думал Ринов. — Надо это кончить! Уйти? Нет! Пожалуй, лучше заговорить, спросить что-нибудь. Когда приходит поезд… или попросить спички».
Он встал и подошел к Ребизу. Деланно-спокойно, звенящим голосом, он попросил спички. Ребиз в упор смотрел на офицера и молчал. Ринов повторил просьбу. И вдруг Ребиз заулыбался, глаза его сделались веселыми, добродушными.
— Я не курю, товарищ, — сказал он, — и спичек у меня нет.
Ринов вспыхнул, извинился и отошел к своему дивану. Ребиз позвал матроса, взял у него спички и подошел к Ринову.
— Вот, товарищ, пожалуйста.
Ринов закурил и вернул спички матросу. Ребиз походил по комнате и вдруг подошел к Ринову, сел рядом с ним на диван и спросил: