Страница 26 из 28
И этой справедливости нам не дали…
По отношению к нашей стране повели политику нашего исчезновения из ряда великих народов, нашей военной и экономической гибели, нашей полной зависимости от победителей, нашего рабства… Германец, которому мир обязан культурой, — стал рабом, работающим на своих господ… Он отдает им то, что зарабатывает; ему оставляют то, что нужно, чтобы не умереть с голода. У нас отняли наш флот — нашу надежду и силу. У нас отняли оружие, уничтожили военные заводы, срыли крепости, отняли машины, запасы стали и железа, угля и нефти; отняли тысячи паровозов, десятки тысяч вагонов, запасы рельс. Сделано все, чтобы подорвать нашу экономическую жизнь, торговлю и промышленность. У нас отняли колоссальное количество лошадей, коров, быков, свиней, овец; в свое время французы дошли даже до того, что забирали куриц и яйца.
На нас наложили контрибуцию в 140 миллиардов марок. Чтобы обнять всю грандиозность этой цифры, нужно вспомнить, что на всем земном шаре добыто золота только на 70 миллиардов марок. Нас обложили контрибуцией, которой мир еще не видел.
Мы терпели и терпели, сжав зубы, и ни словом, ни намеком не показали, как тяжело нам переносить нашу национальную гибель, ибо наша вера в мощь и жизненность германского народа безгранична. Мы не видели просвета и не видели ни одного сочувствующего нам взгляда. У нас не было и нет друзей. И тем больше, следовательно, мы должны уповать на себя и на свою патриотическую мощь. Нас не обманывала политика Франции, делавшей вид, что она ищет пути к сближению и мирному экономическому сотрудничеству. Эти пути — пути к тому, чтобы дать нам передохнуть и потом ограбить нас до конца. Во Франции есть умные люди: они понимают, что нельзя резать курицу, несущую золотые яйца: надо дать ей оправиться и подкормиться.
Мы терпели, когда нас грабили, мы терпели, когда была нарушена целостность германского народа и германской земли. Мы потеряли 72 500 квадратных километров земли, 7 500 000 населения… У нас отняли Эльзас-Лотарингию. Познань, часть Нижней Силезии, кусок Восточной Пруссии, Данциг с «польским коридором», Мемель, Эйпен, Мальмеди и, наконец, стали потрошить Верхнюю Силезию… и чаша терпения почти переполнилась…
Народ не хотел спокойно смотреть на свою гибель, он не мог смотреть. И вот возникло добровольческое движение и в Верхнюю Силезию потекли отряды лучших, смелых и патриотичных людей. Это был ответ на разграбление Германии и мы не могли пропустить этого ответа мимо своих ушей. «У нас отнимают Силезию!» — прозвучал тревожный сигнал и Германия заволновалась. Верхняя Силезия — наша сила, основа нашей экономической жизни, опора нашей промышленности. Верхняя Силезия — страна каменного угля, железной руды, извести, свинца, цинка, кокса, бензола, страна лесов, страна каменноугольной, железнодорожной, химической, бумажной промышленности. И эту страну у нас отняли в пользу поляков. Поистине, это был безумный удар, который отрубал правую руку работающему на своих господ рабу! Безумный шаг, который побуждал рабов восстать на своих угнетателей и сбить со своих скованных рук цепи!
Но тогда время еще не пришло и мы, скрежеща зубами от ярости, заставили наш народ снова замолчать и снова подчиниться. Начатая в Силезии борьба заглохла и раб снова послушно понес свое ярмо…
А помните вы тот страшный день, когда торжествующие, надменные французы попрали немецкую землю и ворвались в Рур? Как щупальцами они захватили самое сердце Германии, чтобы выдавить из него последнюю каплю крови… Как передать тот ужас, то бешенство, те страдания, которые охватили нашу страну? Где найти краски, чтобы нарисовать муки немецкого народа при таком грубом нарушении всех законов, прав и условий? Культурная Франция, которая еще так недавно кричала о германских варварствах, которая вопила, что она борется во имя права, справедливости, ввела в Германию свои чернокожие войска — дикарей и людоедов из Африки — и этим исчадиям ада отдала в руки самую цветущую и культурную область Германии — страны, больше всех других стран вложившей ценностей в великую сокровищницу человеческого духа.
Чем измерить этот цинизм? Чем измерить цинизм прекрасной Франции, отдавшей наших женщин во власть грязных негров путем ряда приказов, достойных самого мрачного периода Средневековья? Чем измерить наглость французов, которые пытали, мучили, сажали в тюрьмы, расстреливали мирное население? И, наконец, чем измерить святое терпение великого германского народа, который и здесь показал каменную выдержку, который и здесь не сделал ни одного промаха, ни одной ошибки, могущей нас окончательно погубить?.. Придет время — и этому гениальному терпению мы поставим памятник — памятник, фундаментом которому будет служить гранит — нервы нашего народа, серединою — кремень — душа наша и вершиною — кристалл — беззвучные святые слезы немецкой женщины…
И это время приходит! Падают последние капли, которые переполняют даже наше, ставшее пословицей, немецкое терпение…
Мы больше не можем, не хотим, не должны терпеть, ибо иначе нас проклянет Германия, проклянут наши внуки и дети уходящих в туман будущего столетий! Мы ринемся в кровавую борьбу со всем пылом обиженных, оскорбленных, борющихся за свою жизнь и за свою свободу! Мы победим или умрем! Другого исхода нет и другого исхода мы не хотим! Да здравствует наша родина, наша армия и наша борьба за освобождение великого германского народа!
Зала огласилась криками «Хох! Хох!» Эти суровые, пожилые люди пожимали друг другу руки, с блеском радости и вызова в глазах, и кричали, захлебываясь от юношеского возбуждения…
Глава 27
СОЮЗ ДВУХ ПОЛЮСОВ
Поднялся следующий докладчик, генерал Лаубниц.
— Господа! Мне поручено разработать вопрос об основах наших отношений с СССР, на могущественную помощь которого мы возлагаем большие надежды.
Нам нечего скрывать друг от друга, мы можем быть вполне откровенны друг с другом: мы монархисты и только в монархии видим славу и могущество Германии. Но это не значит, что мы хотим навязать свою волю, что мы хотим повести свою родину к свободе под знаменем монархии. Мы не ставим родине условий, мы не говорим ей: «Если хочешь быть свободной — прежде всего восстанови монархию!» Мы не желаем ставить родину в зависимость от государственного строя, так как мы, прежде всего, патриоты, а потом уже монархисты. Мы скажем народу: «Прежде всего свобода, а потом выбирай себе управление, как хочешь». Я верю, что все — от графа до тряпичника — пойдут за нами. Я верю, что после победы народ — благоразумный, добрый немецкий народ — сам придет к монархии. Мы и будем ему помогать в этом потом, а сейчас — наш лозунг должен быть общим и для монархиста и для социалиста: «Долой рабство и да здравствует единая могущественная Германия!»
С другими целями, намерениями и надеждами идет с нами плечо о плечо СССР. Эта страна, в которой проводится безумное, чуждое нам и опасное учение. Наши идеологии столь различны, противоположны, что и сам союз с Советами кажется сплошным абсурдом, сплошным безумием. Мы — националисты, они — космополиты, мы идем за торжество индивидуальности отдельных народов; они — за торжество интернациональной смеси по рецепту Карла Маркса; мы видим силу в буржуазии и монархии; они — в всеобщем социально-коммунистическом строе. В чем же общность нашей идеологии? Абсолютно ни в чем! Наша и их идеологии — северный и южный полюсы. В чем общность целей? Эта общность — только в ближайших непосредственных действиях. Мы хотим напасть на Францию, чтобы освободиться от Версальского договора; они хотят тоже напасть на Францию, чтобы начать всемирную социально-коммунистическую революцию. Нападение на Францию, — вот в чем основа нашего союза. Союз наш шаткий, но что же делать? Сами мы не можем рискнуть на борьбу; в союзе с большевиками мы победим. Разве история не знает примеров противоестественных союзов? Сколько угодно! Но, господа, сейчас же напрашивается вывод: «Этот союз случаен; основа его чрезвычайно слаба. Мало того, этот союз опасен для нас, так как, по существу, наш союзник в ближайшем будущем — наш враг в будущем далеком. Ставя своей целью всемирную революцию, он не может обойти нас и должен будет рано или поздно напасть на нас. В этом — железная логики, естественная неизбежность и мы должны это ясно видеть. Но достаточно ли мы сильны, чтобы встретить эту новую опасность в будущем? По-моему, да.