Страница 6 из 25
Наш Институт биологии развития славился тем, что это был институт приличных людей. У нас нельзя было быть подонком, мы их как-то сразу тушили. Может быть, подонки и были среди нас, но мы не давали им развиваться, осуждали. Институт славился своим братством, и это братство приличных людей было очень важным. Братство, по-видимому, возникает везде, в любом обществе. Как возникает – не знаю. Но именно это ощущение общих ценностей, общей морали не позволяло выйти за определенные рамки, нарушить правила приличия. В институте, который возглавлял Борис Львович Астауров, где работала Татьяна Антоновна Детлаф, нельзя было быть плохим, нельзя было врать.
И это было общим не только для института, но и для компании, куда входил Сергей Евгеньевич Клейненберг, как я понимаю. Всегда, во все времена была какая-то группа приличных людей, связанных между собой неформально. Клейненберг, биолог, был связан с Акселем Ивановичем Бергом, с академиком Борисом Николаевичем Ласкориным, с академиком Иваном Людвиговичем Кнунянцем. Это совершенно разные люди из разных областей науки. Но они были самостоятельными, а не стадом и имели чувство собственного достоинства. Они в этих жутких советских условиях пытались оставаться людьми. Какие-то компромиссы были, но внутренне они оставались людьми. Те же правила были позже и в компании, связанной с академиком Александром Леонидовичем Яншиным, куда и я потом входил. Нельзя было быть плохим человеком. Даже плохие люди не проявляли себя как плохие. Они старались показать, что они хорошие. Вот это был удивительный феномен, что в хорошей компании люди становятся лучше и даже плохие люди становятся хорошими.
Наша группа морских млекопитающих, которая стала к моменту образования Института биологии развития уже самостоятельной лабораторией, формально должна была отойти к Институту морфологии им. Северцова. Но мы не хотели быть в Институте морфологии. А перейти в Институт биологии развития было непросто: Президиум Академии наук решал судьбы лабораторий. И тогда Сергей Евгеньевич выдвинул идею, что мы являемся лабораторией постнатального онтогенеза. Клейненберг при этом рискнул тем, что мы теряли идентификацию с морскими млекопитающими и получали более общебиологическую и менее внятную, но зато широкую специализацию. Как потом оказалось, это очень правильно было. Нельзя делать группу по систематической принадлежности, мы же не зоологический институт.
Я очень быстро – уже в 1959 году – защитил кандидатскую диссертацию. Основой была морфология белухи. Диссертация называлась «Морфологические особенности белухи как представителя зубатых китообразных».
Киты в те годы исследовались очень широко. Но они исследовались в основном как промысловый объект: где, сколько, как можно добыть, как эффективно использовать, какие лучше применять технологии вытапливания жира, выделки кожи и т. д. Мы, как академическое учреждение, использовали материалы промысла для изучения строения тела и т. д.
Мне помогло то, что библиотека отделения общей биологии после войны получила очень много трофейных книг. Германию грабили фундаментально. Вывозили не только картины и предметы искусства, которые попали потом в советские музеи, но и научные библиотеки. В отделение общей биологии попала библиотека из университета в Кенигсберге. Было много старых немецких работ. В науке были разные периоды: бестиарии средневековые, анатомические работы XVIII–XIX веков, когда по одному экземпляру очень подробно исследовался мозг, делались точнейшие описания, замечательные рисунки – точнее, чем фотографии. Это все было очень интересно. В частности, там была такая классика, которую я никогда бы не увидел, если бы не было этой библиотеки.
Через два года после меня в нашу группу пришел Всеволод Белькович. Через шесть лет после меня пришла Галя Клевезаль. Образовалась группа Клейненберга, которая позже выросла в лабораторию. Наверное, я спровоцировал Сергея Евгеньевича на то, чтобы сделать такую большую сводку по белухе. Моя диссертация была в основном по морфологии этого животного. Но кроме того надо было заниматься всей биологией: поведением, распространением, питанием, всем-всем-всем.
В Юго-Восточной Азии, Малаккский пролив, 1967 г.
Мы придумали вот что. По всем полярным арктическим станциям разослали письмо-опросник с просьбой сообщить нам в Академию наук СССР, когда приходит белуха, есть ли промысел или его нет, когда уходит белуха, встречается ли. Это сработало. Мы получили довольно много ответов, после чего стало ясно примерное распределение белухи. В частности, сразу появилась информация, которая потом подтвердилась, что белуха зимует во льдах. Это было ново и интересно. Мы узнали, что в Карском море белуха наблюдается тогда, когда новоземельские проливы уже закрыты и она не может выйти в Баренцево море. А из этого следовало, что она должна зимовать в полыньях, что круглогодичные полыньи существуют.
Мы опубликовали коллективную монографию «Белуха: опыт монографического исследования вида». Это была первая монография в мире, посвященная исследованию биологического вида.
Я учился, приобретал опыт. Мне нравилось делать то, что никто до нас не делал. Это сейчас я так говорю, а тогда не понимал этого, но именно так и поступал. Впервые был использован именно монографический подход к виду, когда один вид берется и исследуется распространение, поведение, питание, структура популяции, морфология, физиология. Все это было представлено не в равной степени. Морфология изучена глубже, потому что у меня была об этом диссертация. Поведение изучено в самых общих чертах, потому что наблюдения были отрывочные, на промыслах. Но все-таки это была монография. И наша монография не прошла незамеченной: буквально через два-три года она оказалась переведена в США. Это было феноменально, необычно, придавало уверенности.
После издания монографии Галя Клевезаль пошла своим путем: занялась исследованием регистрирующих структур. То, что она сделала, – теперь классика. Само представление о регистрирующих структурах, которое она придумала, а потом с Мишей Миной они развили, – это просто блеск. Галя очень талантливый человек.
После выхода работы по белухе мне тоже настало время решать, чем заниматься дальше. Я интуитивно чувствовал, что работа с Клейненбергом – это замечательно, это очень надежная основа. Он меня защищал от всего. Я за его спиной мог делать все, что хотел. Не скажу, что я был карьеристом. Но мне хотелось все время что-то делать, я был активный. Было логично заняться другими видами морских млекопитающих.
Были организованы экспедиции в разные места, где шел промысел, где можно зверей не только в море в бинокль увидеть, но и пощупать. По белухе мы вместе с Бельковичем ездили на промысел на Шантарские острова. Был и промысел моржей на Чукотке. Но там зверей не только били, но и разделывали сразу и съедали или закладывали в ямы. Там не было возможности спокойно несколько часов заниматься со зверем. Но мы были молодые, активные, и никаких препятствий не существовало.
Моржи в некоторых местах на Чукотке собираются на лежбища. Лежбища располагаются на удобных местах, обычно на песчаных косах. На них выходят тысячи моржей и неделями там находятся. Они иногда уходят в море, питаются, потом идут обратно. Лежбища бывают самцовые, бывают самочьи. Напитались они, жирные, отдыхают и общаются.
Раньше там такая была охота – она запрещена сейчас, – когда к моржам люди подходят с пиками и начинают их просто колоть на берегу. Моржи в испуге уходят, хотя они могли бы броситься на людей и смести их своими тушами. Но моржи боятся и уходят в море, давя друг друга. И так их промышляли: кого пикой заколют, кого давлеными берут. При мне такого промысла уже не было, а лежбище было известно.