Страница 2 из 25
Дальше мать стала специализироваться как палеонтолог и поступила на работу в Палеонтологический институт. Она занималась так называемыми руководящими ископаемыми организмами, по которым можно определять возраст горных пород. Если знать возраст горных пород, можно предположить наличие в них определенных полезных ископаемых.
Мама была очень активный человек. Я очень похож на нее. И она была в теплых отношениях, в хорошем смысле слова, с директором института академиком Алексеем Алексеевичем Борисяком. Она была его правой рукой. Мама перед войной защитила диссертацию и стала одним из ведущих сотрудников в Палеонтологическом институте. Перед самой войной мама прошла также курсы медсестер. Тогда уже было ясно, что вот-вот что-то случится. Страна готовилась.
Когда началась война, отец был уже сравнительно крупным чиновником – заместителем начальника Главуглеразведки. Уголь тогда был очень важен, вся промышленность существовала за счет него. Отец остался в Москве, а семью эвакуировали. Мы: я, мама, брат, бабушка и дедушка – были эвакуированы в Пермь (тогда Молотов). И вот оттуда уже начинаются более-менее ясные воспоминания. В Перми я впервые пошел в школу. Это была школа № 7.
От школы остались смутные воспоминания. Воспоминания остались и от военной Москвы: бомбоубежища, дежурства. Взрослые ходили дежурить на крышу, чтобы тушить зажигательные бомбы. Эти бомбы не взрывались, а падая на крышу, пробивали ее и должны были загораться. Нужно было хватать «зажигалки» специальными длинными щипцами и опускать в ящик с песком. Везде стояли эти ящики с песком.
У нас был радиоприемник ВЭФ, круглый такой. Так вот, через несколько дней после начала войны все приемники собрали. Работали только репродукторы-громкоговорители общей сети. Все были обязаны сдать свои радиоприемники, чтобы шпионы не могли получать через них какие-то инструкции, данные. Рассчитывали, видимо, что будет много шпионов. Наверное, так и было. Мы забрасывали шпионов к немцам, немцы к нам их тоже забрасывали. Про приемник вспомнил еще потому, что, когда мы вернулись из эвакуации, я – то ли с отцом, то ли с мамой – ходил на склад. И наш приемник так и стоял все это время на складе на том месте, куда мы его поставили. Мы его забрали.
Мы были эвакуированы из Москвы. А ведь были люди, которые специально не уезжали из Москвы – ждали немцев. Время было страшное. Рухнули цены во всех промтоварных магазинах. Золото шло за бесценок. И были люди, которые скупали все ценности и ждали немцев.
Алеша Яблоков – в центре. 1936 г.
В Молотове (Перми) мама работала старшей сестрой эвакогоспиталя. Она имела подходящее образование, так как была биологом и окончила медицинские курсы. Нам это сильно помогло выжить. Какая-то еда нам перепадала. Жили впроголодь, бедно очень, как и все. Потихонечку продавали вещи, которые с собой привезли. Ходили на рынок и меняли одежду на продукты. Почему-то врезалось в память, как мама продала свою беличью новенькую муфту то ли за одну, то ли за две миски молока. Молоко продавалось замороженное, дисками. То есть пол-литра или литр молока выливались в миску и замораживались. И на рынке торговали вот этими замороженными дисками.
Мы жили в одной комнате в каком-то большом общежитии. Я помню длинный коридор. Клим все время просился на фронт. Сначала он пошел работать токарем на фабрику, где точили гильзы для снарядов. И такой мастер хороший попался, который все время ему говорил: «Ты должен учиться! Что ты тут толчешься! Ищи способ учиться!» Однажды Клим увидел объявление, что через Пермь проезжало Ленинградское военно-морское училище, и подал заявление в это училище. Училище проезжало через Пермь по пути эвакуации в Тару – маленький городок на берегу Оби, в Омской области. И Клим с этим училищем уехал.
Мы очень быстро вернулись в Москву. В июне-июле 1941 года мы уехали в Пермь, а зимой 1943-го вернулись. Отец организовал нам вызов от Министерства угольной промышленности. Москва была закрытым городом, и просто так туда приехать было нельзя. В Москву вернулся и Клим. Его отчислили из училища, так как оказалось, что у него один глаз не видит абсолютно. Но он все время рвался на фронт, писал всякие заявления.
Жили мы в коммунальной квартире на Малой Алёшинской, около Арбата. В квартире было пять семей. В одной из этих семей был парень, приятель и ровесник Клима. Этому парню пришла повестка на фронт, и Клим пошел с ним вместе в военкомат узнать, почему ему самому не пришла повестка. Тут же в военкомате ему тоже выписали повестку и направили его из-за слепого глаза в училище связистов. Но из училища Клим все равно продолжал писать письма: «Хочу на фронт!» Сначала писал начальнику училища, потом начальнику подразделения. В конце концов написал письмо Сталину, и ему пришел ответ Верховного командования с распоряжением направить его в действующую воинскую часть.
С этим распоряжением нужно было идти на своеобразную военную «биржу труда», где представители различных воинских частей с фронта набирали тех, кто им нужен: танкистов, артиллеристов и т. д. Клим услышал, что нужны самоходчики. Подошел к офицеру, сказал, что глаз не видит, а офицер отвечает, что это ничего и так пойдет. Так Клим попал в самоходное подразделение, где прослужил всю войну.
Клим о войне мало рассказывает. Но один рассказ помню. Это был 44-й год, воевали уже в Пруссии. Линии фронта как таковой не было, и однажды самоходка Клима вырвалась очень далеко вперед. И экипаж вдруг услышал вокруг немецкую речь. Клим с товарищами затаились вместе со своей самоходкой на ночь, сидели тихо-тихо. А утром оказалось, что за эту ночь Клим полностью поседел. Он был черноволос и поседел за одну ночь.
Родители А. Яблокова – Владимир Сергеевич Яблоков и Татьяна Георгиевна Сарычева. 1971 г.
После войны Клим поступил в МГУ на геологический факультет. Как геолог стал заниматься ураном. Долго работал на урановых месторождениях в Карпатах. Награды получал – у него вся грудь в орденах, военных и трудовых. Защитил кандидатскую диссертацию, стал заниматься морской геологией на Дальнем Востоке и в Арктике.
Судьба Клима – это отражение судьбы эпохи. Молодой человек стремится на фронт всеми силами, проходит страшную военную мясорубку и остается живым. Включается в холодную войну, занимаясь поисками урана. 100 тысяч человек было тогда брошено на урановый проект, которым руководил Берия. Он в малых количествах распространен и на Чукотке, и в Магаданской области, и в Калмыкии, и на Северном Кавказе. И везде остались следы разработок, некоторые штольни до сих пор не засыпаны. Я был в городе Лермонтове, где добывали действительно много урана. Там остались огромные поля отходов – пульпы. Сейчас их засаживают деревьями. Но из этих полей текут речки, которые обязательно будут внизу радиоактивными. В нижнем течении этих речек нельзя жить, потому что там всегда будет оставаться радиоактивная угроза. Хотя, казалось бы, Кавказ – курортный район! Уран – это действительно символ времени.
Элеонора Бакулина-Яблокова (1933–1987)
Потом была морская геология, рассыпные месторождения золота, освоение Дальнего Востока и Арктики… Люди работали на государство, которое считало, что нужно ковать ядерный оборонный щит. Смотришь на то время, и кажется, что все развивалось, люди радовались и делали какие-то дела. Но потом думаешь: зачем все это делалось? Для чего было нужно? Где тот щит и какой щит сейчас надо ковать?
У нас с Климом резкие расхождения по двум направлениям. По атомной энергетике и по политике. Клим – коммунист и никогда из партии не выходил. Клим является сторонником развития атомной энергетики. А я из партии ушел и атомную энергетику не поддерживаю. Но мы с братом, конечно, в добрых отношениях. Он хороший, большой и красивый человек. У нас осталась в Свистухе родительская дача – это на станции Турист (Дмитровский район). Так он каждые выходные с этой станции пешком до деревни ходит.