Страница 3 из 156
Поэтому сейчас Николай уверенно садил короткими очередями в смутные тени фрицев — несмотря на то, что по нему поначалу немного постреляли, через пару минут огонь снизился, поэтому он не менял позицию — в поднявшейся пыли его короткие очереди уже не разглядишь, тем более что амбразура окопа, из которой он стрелял, была не фронтальной. Поэтому и снарядом в него уже не жахнут — они стреляют только по обнаруженной цели, а попробуй его теперь разгляди — сами же и закрыли своими выстрелами, а потом, похоже, еще и потеряли ориентиры. А только снаряд ему по сути и опасен — даже если не попадет точно в ячейку, то все-равно может оглушить, контузить взрывной волной, посечь осколками его или пулемет, да просто засыпать землей — снаряд штука вредная, как, впрочем, и граната, или минометная мина. Но до гранат дело не дойдет — "его" группа немецкой пехоты уже залегла — навсегда или до отхода, и танк, чье пехотное прикрытие он сейчас расстреливал, двигался вперед уже в одиночку — бери не хочу. Оставалось только надеяться, что соседи точно так же положили и тех фрицев, что двигались на позицию Николая. Если не положили — тогда скоро жди гранат. Так что Николай снизил темп стрельбы — в дело вступали гранатометчики.
На курсах Николай также обучался стрельбе из гранатомета — и на тренажерах с красной точкой, где боец тренировался брать правильное упреждение по макетам танков, и пару раз сделал выстрел учебными ракетами, после чего два дня правое ухо было как будто заложено ватой. Но Николая определили в пехотные снайпера — это у него получалось лучше. Сейчас правда его снайперка была на ремонте — два дня назад посекло осколком и ее ремонтировали в мастерских. Поэтому ему, как хорошему стрелку, и выделили трофейный пулемет, и сегодня он подтвердил правильность такого решения — штук с пяток фрицев он точно положил, а остальных просто придавил — и этого достаточно — теперь им еще выбираться обратно, а это сделать под минометным обстрелом довольно тяжело — Николай это знает по себе, нога до сих пор ноет, как только погода меняется на дождливую. Поэтому, внимательно наблюдая за полем, он краем глаза увидел, как из замаскированного гнезда вырвался дымный след, уперся в борт четверки и вспыхнул — сначала короткой невзрачной вспышкой, а затем оглушительным грохотом — сдетонировавший от кумулятивной струи боекомплект приподнял башню и затем отбросил ее огненным шаром на пять метров вбок. Николай от неожиданности присел, настолько был силен взрыв даже на фоне общего грохота, но тут же вынырнул обратно — надо проследить чтобы фрицы не подобрались к гранатометчикам. У тех конечно есть автоматчики в охранении, но поддержать соседа всегда будет нелишним — сегодня я его, завтра он меня — так и перемелем уродов.
И действительно — атака выдохлась, оставшиеся на ходу танки начали пятиться, огрызаясь огнем. На исходных позициях немцев начали вспухать черные шары дымовых мин, но не дожидаясь, когда все заволочет плотным покровом, который закроет немецким наблюдателям и наводчикам видимость, из капониров выдвинулись САУ и, выбирая более удобные позиции, продолжили гвоздить оставшиеся на поле боя немецкие танки. Те один за другим замирали, некоторые начали дымить, а в одном снова сдетонировал боекомплект. Немцы перекинули весь огонь на нового противника, но вяловато — не все еще успели их разглядеть. От одной из САУ ушел вверх рикошетом снаряд, рядом с другой поднялся мощный султан — видимо, кто-то из артиллерийских наводчиков как-то смог во все уплотняющейся дымовой завесе навести гаубицу, так что САУ предпочла за лучшее резво сменить позицию, не дожидаясь полного залпа всей батареей, который прилетел буквально через полминуты. А под этим прикрытием — огнем прямой наводкой по полю и навесным — по немецким позициям — в контратаку уже шли штурмовые подразделения — до этого они сидели в укрытиях и ждали, когда надо будет опрокинуть отступающего врага или выбить его из наших окопов, если фриц вдруг сможет в них ворваться. Сейчас шло именно добивание атакующих подразделений противника.
Раньше Николай недоумевал — зачем вообще в уставах была прописана контратака. На его взгляд, отбились от противника — и нормально. Но и это объясняли на курсах тактики полевого боя. Оказывается, на момент окончания атаки управление атакующими подразделениями если и не потеряно, то как минимум сильно нарушено — кто-то из командиров убит, и некому отдавать команды, кто-то из бойцов убит — и некому их исполнять. К тому же атакующим надо смотреть и отстреливаться вперед, а двигаться назад — в отличие от атаки, когда и движение и стрельба выполняется в одном направлении — а это снижает концентрацию бойца и тот может не заметить чего-то важного, что в другом случае спасло бы ему жизнь. Плюс — атакующие уже устали, измотаны, деморализованы потерями и неудачной атакой — они понимают, что скоро снова идти вперед. Это снижает мотивацию к бою — сейчас все их помыслы направлены на то, чтобы оказаться в безопасном месте, и раз таким местом не стали окопы противника, то им могут стать свои окопы, из которых они вышли буквально полчаса назад. Ну и не надо забывать, что во время атаки расходуются боеприпасы, а их запас небесконечен, и к концу атаки хорошо если остается треть боекомплекта. Все это делает отступающие части не то чтобы легкой, но вполне доступной добычей для контратакующего — на момент контратаки он в общем лишен тех минусов, что присутствуют у отступающих. Особенно если контратаку проводят части, которые не участвовали в обороне. Что и происходило сейчас.
Через окопы переползли три БМП. Бойцы, защищенные противопульной броней, стреляли поверх борта в замеченные с высоты почти двух метров цели — так залегшие даже в низинках фрицы были доступны для огня, и мест, чтобы укрыться, у них было меньше, поэтому бойцы садили вниз злыми короткими очередями. САУ добивали оставшиеся танки, на немецких позициях еще висела дымовая завеса, поэтому БМП с противопульным бронированием были в относительной безопасности и надежно прикрывали десант. Часть пехоты в защитных бронекомплектах шла перекатами вперед, рассекая наступающие части и охватывая их фланги. Николай тоже выпустил несколько очередей, пока контратакующие не перекрыли ему сектора обстрела. Его бой практически закончился — теперь только посматривать за полем боя и подстраховать наших в случае чего, ну и на отходе. В небе появилась эскадрилья штурмовиков и пара истребителей — они прикрывали наших, но уже сверху — то один, то другой штурмовик резко ныряли вниз на им одним видимую в этой дымовухе цель. Немецкие позиции уже были закрыты плотной дымовой завесой и наблюдателям не было видно, что происходит на поле боя. Поэтому их батареи молчали, чтобы не накрыть своих, если они там еще оставались. Но их там уже не оставалось — часть постреляли наши пехотинцы, остальные бросали оружие, поднимали руки вверх, и вскоре цепочки пленных вояк потянулись через наши позиции в тыл. "Подрезать" атакующих — дело чуть ли не более важное, чем отбиться — теперь эти уже не смогут пойти в новую атаку, и командованию немцев придется подтягивать новые части, зачастую необстрелянные. Что тоже плюс — быстрее закончатся.
А пока контратакующая группа собирала с поля пленных, рейдовая группа на нескольких БТР и трех танках ушла к немецким позициям. Вскоре оттуда донеслась и стихла стрельба. Они стальным ломом прошили слабую после атаки оборону немцев и пошли гулять по тылам. Но неглубоко — немцы создали слишком высокую плотность войск. Поэтому так — по мелочи — разгромить пару ближних штабов, мест дислокации, опорных пунктов, если их получится взять с наскока, срезать какую-нибудь колонну на марше — и назад — здесь же или у соседей. Удачи вам, парни.
Глава 2
Лейтенант Александр Жорин был командиром второго взвода первой роты семьдесят третьего рейдового батальона — одного из тех, что пошли в прорыв. Два года назад, когда он начал воевать летом сорок первого, он был еще Саньком — семнадцатилетним пареньком из небольшого села на востоке Белоруссии, откуда его призвали в армию как раз в апреле. Он прекрасно помнил начало войны. Политрук несколько недель рассказывал им о нерушимой дружбе и вечном мире с немецким народом и его фюрером, а ночью двадцать второго июня на них посыпались "дружественные" бомбы. Хорошо, комбат не слушал этого балабола и вместе со сверхсрочниками и просто послужившими вовсю натаскивал молодых. Рытье окопов, преодоление полос препятствий, марши — это очень пригодилось в первые дни войны. Александр сейчас думал, что без этого он не остался бы в живых. Конечно, комбату приходилось постоянно кивать словам политрука, всячески их подтверждать и поддерживать. По-другому никак — враз слетишь с места, а то и упекут куда подальше. Но слова расходились с делом, в данном случае — в лучшую сторону. Это их и спасло. Уже в середине июня комбат вывел батальон в полевые лагеря. Командиру полка он обосновал это как очередное слаживание подразделений батальона. Тот не стал придираться — он и сам прекрасно понимал что не сегодня-завтра нападут, но был слишком на виду, чтобы напрямую нарушать приказ "не провоцировать немцев", поэтому не мог скомандовать боевую готовность. Своевольному комбату он тоже разрешил взять только один б/к к стрелковому оружию и пулеметам. Остальные комбаты либо и не чесались, либо уже комполка не разрешил им выходить из расположений "в лагеря" — "кто успел тот и съел". Но все-равно батальон понес ощутимые потери уже на второй день. Избежав серьезных потерь от бомбардировки, он попал под один из танковых клиньев, не успев получить артиллерию ПТО. Но все-равно часть танков пожгли гранатами, когда смогли отсечь немецкую пехоту.