Страница 4 из 89
Мой отец никогда не обучал меня воинскому делу как таковому. Скорее он погрузил меня в него, как бросают в воду ребёнка, желая научить его плавать. В двенадцать лет я ходил в бой под его присмотром, в четырнадцать получил под начало пехотный отряд, а в шестнадцать — кавалерийский. Видел бы ты, какая гордость и радость были написаны на его лице, когда я показал ему мою первую рану: в Родопах, в схватке с фракийцами из долины Нестус, мне насквозь пробили копьём плечо.
— Болит? — спросил он на скаку, преследуя побеждённых, а когда я ответил, проревел: — Хорошо, так и должно быть!
А потом, уже обернувшись к окружавшим его командирам и бойцам, горделиво добавил:
— Мой сын получил удар спереди, как подобает воину.
Думаю, отец любил меня гораздо сильнее, чем показывал и чем мне казалось. Я тоже любил его и так же, как он сам, наверное, виноват в том, что был излишне сдержан в проявлении родственных чувств. Как-то раз, мне тогда было семнадцать, он, разозлившись, бросился на меня с мечом и проткнул бы насквозь, если бы, будучи вдрызг пьян, не грохнулся на пол. Я, со своей стороны, тоже схватился за кинжал и готов сказать, что в тот момент вполне мог пустить его в ход. Через некоторое время после этого моей матери пришлось удалиться в Эпир, ко двору своих родственников, и я нашёл прибежище среди иллирийцев. Уже тогда, в юношеском возрасте, по части амбиций я превосходил даже отца. Все это видели, и я понимал (а точнее, понимала моя мать), что, как говорится в старой поговорке: «Двум львам на одном холме не ужиться».
Когда мне минуло двадцать, царя Филиппа убили, и вооружённый народ возвёл на престол меня. В ту пору я редко вспоминал отца, зато в последнее время он не идёт у меня из головы. Мне недостаёт его. Я бы спросил у него совета. Как бы он поступил, случись ему столкнуться с неповиновением, с каким столкнулся я здесь, на равнине Пенджаба? Какие средства нашёл бы он для того, чтобы заново воодушевить отступников?
И как, во имя бездны Аида, мне переправиться через эту реку?
Глава 3
ИНДИЯ
Гефестион прибыл с Инда вовремя и смог увидеть казнь. Два предводителя отрядов и два младших командира из числа «недовольных» были преданы мечу. Гефестион явился на казнь прямо с марша, не задержавшись даже чтобы утолить жажду, и во время процедуры держался невозмутимо, но позднее, в моём шатре, его пробрала такая дрожь, что ему пришлось сесть. Гефестиону тридцать, он старше меня на девять месяцев, и мы с ним дружим с самого детства.
Это он завёл разговор о «недовольных», о тех, кого я приказал вывести из состава их подразделений. На всю армию их всего-то человек триста. Казалось бы, число ничтожное, но это не так. Однако именно эти люди, закалённые, славные своей доблестью, ветераны многих походов и битв, пользуются в войсках таким авторитетом, что я не мог бы позволить себе ни просто содержать их в лагере под стражей (где бы они лишь распространяли заразу неповиновения), ни уволить со службы и отправить по домам (такое решение поощрило бы тех, кто сочувствовал непокорным, но не решался заявить об этом открыто). Расформировывать «недовольных» и распределять по разным подразделениям после того, как я сам вывел их из состава лояльных отрядов, было бы, мягко говоря, непоследовательно. Признаться, я только о том и думаю, как с ними поступить. От этих мыслей у меня голова идёт кругом, тем паче что именно сейчас мне больше всего пригодились бы и их опыт, и их умение, и их доблесть. Именно сейчас, когда предстоит форсировать эту проклятую реку.
Палатки с колышками в Индии не в ходу. Здесь слишком жарко. Мой шатёр представляет собой скорее навес, открытый со всех сторон, чтобы продувал ветерок. Так прохладнее. Правда, ветер так и норовит снести прочь бумаги, каждый клочок приходится прижимать грузом. Даже мои карты и те норовят улететь домой.
Оглядевшись по сторонам, Гефестион примечает, из кого состоит царская свита, и говорит:
— Что, обходишься без персов?
— Я от них устал.
Мой друг молчит, но я знаю, что он испытывает облегчение. С его точки зрения, то, что я предпочёл видеть близ своей персоны соотечественников, говорит о моём желании вернуться к истокам. К моим македонским корням. Он, конечно же, не оскорбит меня благодарностью, но я вижу, что друг доволен.
Гефестион является вторым по значению военачальником в экспедиционных силах, а следовательно, и во всей армии. Вторым после меня. Многие яростно ему завидуют. Кратер, Пердикка, Коэн, Птолемей, Селевк — все они считают себя лучшими полководцами, чем он. И правильно считают: так оно и есть. Но для меня Гефестион стоит многих. Если он бодрствует, я могу спать. Если он на фланге, мне не нужно смотреть ни вправо, ни влево. Его личная ценность превыше всякого военного искусства. Он захватил более сотни городов без кровопролития, исключительно благодаря дипломатическому умению. Терпимость и милосердие, которые, будь они присущи человеку помельче, воспринимались бы как слабость, для него настолько естественны, что это обезоруживает даже самых высокомерных и предубеждённых вождей противника. Ему свойственно удивительное умение преподносить этим правителям реальность их положения таким образом, что они сами начинают верить, будто склоняются к присоединению (слова «подчинение» я предпочитаю избегать) не под давлением и даже не по его предложению, а по своей собственной инициативе. Право же, иные из них начинают проявлять приверженность нашему делу столь рьяно, что их приходится унимать. Благодаря его усилиям в сотне столиц, куда вступали наши войска, их встречали на улицах толпы, охрипшие от ликующих криков. Без него эти города пришлось бы брать с боем, что неизбежно увеличило бы наши потери раз в десять. Ну а уж личной доблестью он не уступит никому: на его теле девять тяжёлых ран, и все они, разумеется, были нанесены спереди. Гефестион выше меня ростом, привлекательнее лицом, он превосходный оратор, умеющий почувствовать и понять, чего ждёт народ в каждой из завоёванных нами стран. Только одно не даёт ему стать равным мне. В нём нет и капли чудовища.
За это я его люблю.
А во мне живёт чудовище. Так же, как и во всех моих полевых командирах. Гефестион философ, а они воины. Он благородный соперник, а они убийцы. Пойми меня правильно: он опустошал целые провинции и не раз лично возглавлял массовую резню, но это не коснулось его души. В глубине её Гефестиону удалось остаться добрым человеком. Чудовище не поселилось в нём, а потому он не может оставаться равнодушным к чудовищным поступкам. Он страдает от этого, тогда как я — нет. Кроме того, расправы устрашают его. Я без восторга отношусь к такого рода мерам из-за их малой эффективности, а ему они ненавистны в силу их жестокости. Для меня случившееся обыденно, а он заглядывает в глаза каждому из приговорённых и умирает с ним вместе.
— И кого ты теперь поставишь командовать? — спрашивает он, имея в виду отряды «недовольных».
— Не знаю. Теламон обещал привести двоих молодых командиров. Останься, посмотрим, что они собой представляют.
Входит Кратер, и моё настроение слегка поднимается. Из всех моих военачальников он самый изобретательный и самый суровый. Казни его ничуть не волнуют. У него прекрасный аппетит, он рыгает и портит воздух и, конечно же, на все лады клянёт здешнюю жару. Выдаёт витиеватую бранную тираду насчёт того, каким бы дерьмовым способом переправить всю эту ошалевшую от зноя и пота армию на тот берег. Он подходит к кувшину с водой.
— Итак, — говорит он, поливая себе лицо и шею, — какие великие вожди замышляют наш разгром сегодня?
Принято говорить, что солдаты всё равно что дети. А я скажу так: военачальники и того хуже. К безответственности и неуправляемости рядового солдата в старшем командире добавляются такие «ценные» качества, как гордыня, обидчивость, упрямство, жадность, самонадеянность и двуличие. У меня есть полководцы, которые не дрогнут перед ордами ада, однако ни за что не решатся сказать мне в глаза, что допустили где-то промашку и нуждаются в моей помощи. Мои высшие военачальники готовы повиноваться мне, но ни в коем случае не друг другу. Они ссорятся и соперничают, как женщины. Спроси, опасаюсь ли я, что они взбунтуются, и получишь ответ: ни в коем случае. По той простой причине, что их взаимная ревность и недоверие никогда не позволят им не только сговориться, но и просто провести под одной крышей достаточно времени, чтобы замыслить моё свержение.