Страница 25 из 66
Так Жаклин и балансировала между уважением к душевному состоянию старой подруги и требованиям к самой себе и собственному дому, при этом обе должны были по возможности сохранять лицо. Вдобавок ко всему Жаклин просто не знала, о чем говорить с Маргрете, но ведь надо было вести какой-то разговор, тем более, когда так давно знаешь друг друга. Без учета стилистических различий, многие темы были под запретом, среди них Харри, красный платок, или плохое здоровье Эдит, которое очень тяготило Маргрете. А также все, что касалось денег и то, на что они тратились: отпуск, кино, продукты питания, уход за собой, поездки, компьютер, мебель, рестораны, предметы домашнего обихода... Разговаривать с Маргрете для Жаклин было все равно, что бежать в темноте по минному полю.
Это балансирование так напрягало Жаклин, что часто перед приходом Маргрете она предпочитала уезжать в Визмар. Она посещала несколько курсов в народном университете, которые выбрала не только по интересу, но в первую очередь из-за того, что они проходили в определенный день и час. Всегда, когда Маргрете приходила убираться, в расписании Жаклин стояли техника росписи по шелковой ткани, испанский, аутотренинг, пилатес или психология. От гончарного ремесла она отказалась, потому что каждый раз ей приходилось целый час стоять перед умывальником и вымывать глину из-под ногтей. Жаклин уже неплохо разбиралась в истории искусств и могла без труда проанализировать полотно Вато или Модильяни. Во время каникул, она действовала на нервы какой-нибудь продавщице бутика, примеряла двадцать пар обуви, чтобы купить одну, пила лимонад и ехала назад в Кальтенхузен, каждый раз взволнованно надеясь не застать Маргрете.
В этот день Жаклин должна была остаться дома, что уже само по себе противоречило ее планам. Причина тому начала трепать ей нервы, появившись в кухне с чипсами в руках, едва она закончила уборку.
— Джереми, ты уронил несколько крошек.
— Ну и что, сейчас все равно придет уборщица.
— Во-первых, уборщица наша с твоим отцом старая подруга, у которой трудная судьба. Поэтому, пожалуйста, побольше уважения и сочувствия.
— Сочу... Чего?
— Во-вторых, нельзя вести себя в принципе как свинья.
— Вести себя!
Он засмеялся, так что из его рта выскочило несколько мокрых крошек от чипсов.
— Ты бы себя послушала.
— А ты бы на себя посмотрел. Наполовину деревенщина как твоя мать, наполовину воображала как...
В последний момент она спохватилась, чтобы не сказать лишнего.
Джереми ухмыльнулся.
— Не надо было выходить за него замуж. Тогда много чего бы не было, например этой ужасной обстановки. Эй, здесь все как на мебельной выставке, а пахнет как в прачечной.
Сердце Жаклин бешено колотилось. Парень ужасно действовал ей на нервы. Справляться с ним становилось все труднее. Дошло до того, что стоило ему только взглянуть на нее, Жаклин уже переполняла ярость. Тем не менее, она попыталась взять себя в руки и говорить примирительным тоном.
Она достала тарелку из холодильника.
— Хоть ты и не заслужил, но я все равно приготовила твое любимое блюдо.
— Супер! Подгоревшие вафли.
Жаклин закрыла глаза.
— Они совсем чуть-чуть подгорели. Подгоревший слой можно соскрести, видишь?
— Не бывает сгоревшего чуть-чуть. Так же, как не бывает совсем чуть-чуть лишнего. Либо это лишнее, либо нет. Ты лишняя.
— Какой же ты все-таки ужасный мальчишка,— выругалась она.
— Спасибо.
Он взял с тарелки вафлю, соскреб подгоревшее тесто и сдул его с руки, отчего черные крошки разлетелись по всей рабочей поверхности стола.
— Хватит!— крикнула она. — С меня хватит. Ты все вытрешь. Сейчас же!
Жаклин намочила тряпку и положила ее рядом с крошками.
— Забудь об этом,— надулся Джереми. — Уборщица уберет.
— Ну-ка взял тряпку!
Он взял ее прижал к лицу Жаклин.
Она вскрикнула. Моющее средство обожгло глаза, и пока она смыла все водой и вытерла лицо, Джереми уже давно ушел с кухни. Жаклин неподвижно стояла три секунды. Затем, словно взорвалась снятая с предохранителя граната, она выкрикнула его имя.
Жаклин в ярости оббежала нижний этаж и обнаружила мальчика в гостиной, где он издевательски улыбаясь, стоял рядом с картонной коробкой среднего размера, которая слегка двигалась.
— Что там внутри? — спросила она, но он лишь захихикал.
Ее взгляд упал на открытую дверь террасы.
— Где Шанель? Что ты сделал с моей любимицей?
Джереми пожал плечами.
Как будто кто-то внутри нее задействовал переключатель, ее гнев куда-то исчез, и она совсем забыла отчитать мальчика за его наглое поведение на кухне. Все внимание Жаклин переключилось на коробку, откуда доносились скребущиеся звуки. Она медленно подошла поближе.
Только сейчас она заметила, что из нее вытекала тонкая красная струйка.
— Отойди в сторону,— приказала Жаклин Джереми, и он послушался.
Она боязливо протянула руку к коробке.
— Что... что ты сделал с Шанель? — спросила она дрожащим голосом. Дотронувшись до картона, она ощутила легкие толчки, отдававшиеся болью в душе. — О, боже, мой маленький любимец, что этот изверг сотворил с тобой?
Жаклин прижалась мокрой от слез щекой к коробке, обхватив ее обеими руками. Она была готова к худшему, когда взялась за крышку, наклонилась над импровизированной тюрьмой и открыла ее. Когда оттуда выскочило что-то белое, Жаклин потеряла равновесие и упала. Раздался резкий крик, смешавшийся с ее криком. В следующий момент по комнате начало что-то порхать.
Джереми громко рассмеялся.
— Чайка. Ха-ха. И кетчуп. Ха-ха-ха. С твоей шавкой все в порядке. Ха-ха-ха. Ха-ха-ха.
Чайка! Все еще кричащая Жаклин, попыталась встать, но поскользнулась на мраморной плитке и ударила локоть. Когда она лежала на спине, птица пролетела прямо над ней.
Она ощущала ее запах. Чувствовала поток воздуха. Жаклин затаила дыхание, не отваживаясь открыть глаза.
Она проползла на четвереньках несколько метров, натолкнулась на дверь, и, держась за нее, встала, наконец, на ноги. Лишь захлопнув за собой дверь, она глубоко вздохнула и открыла глаза.
Смех Джереми преследовал ее до самого коридора.
Жаклин ненавидела чаек! Она ничего так не боялась, как этих подлых хищников, воздушных гиен, которые группами нападали на беззащитных маленьких зверей и рассекали клювами птенцов других птиц. Эти каркающие, питающиеся падалью птицы, регулярно являлись ей в кошмарах.
Несколько секунд Жаклин думала, что отошла от шока.
Но вдруг чайка ударилась о дверь с другой стороны. Жаклин отпрянула назад, побежала в кухню и закрыла за собой дверь. В круглом как тарелка зеркале на стене, на нее смотрело бледное лицо с мокрыми от пота прядями волос.
— Успокойся,— прошептала она себе. Но дело было не только в чайке и связанным с ней испугом, но и с этим ужасным мальчишкой, этим чудовищем, в глазах которого читались ненависть и жестокость...
Дрожащими руками Жаклин достала из шкафа жестяную банку с зеленым Цуонг-Тсенг-чаем, открыла и заглянула внутрь. При попытке положить небольшое количество чая в ситечко, ложка в ее руках дрожала как сейсмограф, в результате чего половина высушенных листочков упали на пол. Жаклин раздраженно отбросила все в сторону.
Жаклин в отчаянии пыталась собраться с мыслями, но ощущала себя так, словно ее уносит огромной волной, в то время как она беспомощно пытается нащупать дно. Но вдруг, во всем этом хаосе, она действительно нащупала опору.
— Пьер,— пробормотала она. — Мне нужно к нему.
Не прошло и десяти секунд, как Жаклин покинула кухню через задний вход.
Во второй раз за последние два дня к Пьеру приходил кто-то из старой компании, у кого шалили нервы. С Харри и его жестокими фантазиями он сталкивался часто, Жаклин напротив была очень редким гостем. Она предпочитала врачей, которые предпочитали пациентов, лечащихся частным образом, врачи с частными врачебными кабинетами, похожими на номера-люкс в отелях, с паркетом, мягкими коврами, с фанерными деревянными панелями и фонтанами. Именами этих врачей она разбрасывалась повсюду, как священник именами святых. Малейший насморк она лечила лекарствами за несколько сотен евро, в то время как спрей для носа и упаковка носовых платков имели бы такой же эффект.