Гэбриель Конрой

Было три часа дня, когда он, собрав рабочий инструмент, вернулся в хижину. Слегка раскрасневшаяся от волнения Олли была уже дома, но никаких приготовлений к отъезду Гэбриель не заметил.

- Я вижу, ты еще не начала паковаться, Олли, - сказал он, - впрочем, паковать-то особенно нечего.

- Ничего не нужно паковать, Гэйб, - заявила Олли, смело глядя в глаза смущенному великану.

- Как так не нужно паковать? - спросил Гэбриель.

- Совершенно не нужно, - подтвердила Олли решительным тоном. - Мы никуда не уезжаем, Гэбриель, это уже решено. Я ходила к адвокату Максуэллу, и мы обо всем договорились.

Потеряв дар речи, Гэбриель плюхнулся на стул и в изумлении уставился на сестру.

- Мы договорились, Гэбриель, - холодно подтвердила Олли, - сейчас я тебе все расскажу. Утром я зашла к адвокату и выложила напрямик, что я думаю о поведении миссис Маркл. Это решило дело.

- Помилуй бог, Олли, что же ты ему сказала?

- Что сказала? - откликнулась Олли. - Да все, что мне известно об этой женщине; ты ведь и половины не знаешь! Как она стала заигрывать с тобой с первой же минуты, еще когда ты лечил ее покойного мужа. Как ты не замечал ее, пока я тебе о ней не сказала. Как она повадилась ходить к нам, сидела возле тебя целыми часами и глаза вот так таращила, - тут Олли изобразила, как миссис Маркл делала Гэбриелю глазки, причем с неподражаемым искусством, которое непременно привело бы в ярость почтенную даму, Гэбриеля же заставило вспыхнуть до ушей, - и как она из кожи лезла вон, только бы зазвать тебя к себе, а ты все отказывался. И еще рассказала, какая она лживая, мерзкая, бесстыжая старая бестия.

Задохнувшись, Олли замолчала.

- И что же он ответил? - спросил Гэбриель, тоже задыхаясь от волнения.

- Сперва ничего. А потом стал смеяться и смеялся так долго, что я испугалась, как бы он не лопнул. А потом он сказал... как это он сказал... - запнулась Олли, стараясь вспомнить подлинное выражение адвоката. - Да, он сказал: "Какое ужасное, чудовищное недоразумение!" Вот, Гэйб, как он назвал миссис Маркл! Провалиться мне на месте, если он так ее не назвал! Потом у него начался второй приступ смеха, а потом, не знаю уж, как это случилось, Гэйб, но меня тоже разобрал смех, а потом и она стала смеяться.

- Кто она? - воскликнул Гэбриель, впадая в отчаяние.

- Ах, Гэйб, ты думаешь, на свете и женщин других нет, кроме миссис Маркл! - возразила Олли. - Я говорю о даме, которая сидела у адвоката Максуэлла и слушала мой рассказ. Да что там слушала! Ловила каждое слово, не хуже чем сам адвокат. Пожалуй что, - добавила Олли не без законной гордости, - пожалуй что, им понравилось, как я рассказывала. Ах, Гэйб, до чего я ее ловко отделала!

- Ну и что же он тебе сказал? - спросил Гэбриель, все еще предаваясь унылости. Как и всякому простодушному человеку, лишенному чувства юмора, непонятная веселость адвоката должна была показаться ему весьма подозрительной.

- Адвокат хотел сразу же идти к тебе, сказал, что вам нужно объясниться, но дама его остановила и что-то шепнула на ухо; я не расслышала. Наверное, Гэйб, они очень дружны; он каждого ее слова слушается. А мне она сказала, чтобы я шла домой, и еще сказала, что никуда не нужно уезжать. На том мы дело и покончили.

- А больше он ничего тебе не сказал? - встревоженно спросил Гэбриель.

- Больше ничего. Он стал было расспрашивать меня про старые времена и про Голодный лагерь, но я сделала вид, что ничегошеньки не помню - я уже тебе говорила, Гэйб, что не хочу, чтобы меня считали каллибанкой, - так что я нарочно стала отвечать ему невпопад, пока он не сказал этой даме: "Девочка, как видно, ничего не знает". А дама и не хотела совсем, чтобы он меня расспрашивал; она даже знаки мне делала, чтобы я ему не отвечала. Ах, Гэйб, она такая умница! Я сразу заметила, как только увидела ее.

- А какая она из себя, Олли? - спросил Гэбриель с виду совсем равнодушно, но на самом деле обуреваемый всевозможными мыслями.

- На миссис Маркл ни капельки не похожа, Гэйб, совсем в другом роде. Небольшого роста, с белыми зубками, тоненькая, красиво одетая. Она не так уж мне понравилась, Гэйб, хоть и была со мной добра. Мне трудно рассказать точно, какая она; у нас таких нет. Ах господи, да вот и она сама, Гэйб, пришла сюда!

Кто-то, войдя, заслонил свет, падавший через открытую дверь. Когда Гэбриель поднял голову, он увидел женщину, которую спас в каньоне. Это была госпожа Деварджес.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЖИЛА

1. ВЕТЕРАН 49-ГО ГОДА

Начало нежаркого лета 1854 года ознаменовалось на калифорнийском побережье приходом туманов, густых, холодных, синевато-серых, непроницаемых для человеческого глаза. Короткая весенняя пора едва миновала, на холмах в окрестностях Сан-Франциско еще не увяли цветы, и в горах Контра-Коста дикий овес не успел даже пожелтеть. Но он был плотно укрыт густой, словно китайская тушь, вуалью, а полевые цветы в холодных объятьях тумана стояли как неживые. Словом, погода была настолько непривлекательной, что калифорнийским ветеранам приходилось с удвоенным усердием внушать приезжему гостю, что туман весьма полезен для здоровья и что лучше климата, чем в Калифорнии, нигде не сыскать.

Не было, пожалуй, другого человека, столь склонного к подобным заверениям и столь в них настойчивого, как мистер Питер Дамфи, банкир и капиталист. Его вера в настоящее и будущее Калифорнии была поистине безграничной. Пылкая уверенность мистера Дамфи в том, что свет не видывал такой замечательной страны и такого замечательного климата, равно как и его беспощадная вражда ко всем, кто не соглашается с ним, выдвигали этого джентльмена в первые ряды калифорнийских патриотов. Выражая свое мнение по названным вопросам, Дамфи был настолько тверд и категоричен, что даже после самой краткой беседы с ним трудно было не проникнуться убеждением, что всякий иной климат, всякая иная цивилизация и всякое иное состояние общества, нежели те, что господствуют в Калифорнии, являются прискорбным отклонением от нормы. Новоприезжих сразу вели к Дамфи, чтобы они могли немедля припасть к этому кладезю веры, да и старожилам из числа колеблющихся и слабых удавалось порою, побеседовав с Дамфи, почерпнуть новую бодрость и отделаться от сомнений. Постепенно люди приучились повторять сентенции Дамфи, как свои собственные, и немалая доля рекламных похвал по адресу Калифорнии в газетах, в публичных выступлениях и в частной переписке имела своим первоисточником все того же мистера Дамфи.