Гэбриель Конрой

С минуту мистер Дамфи колебался. Со строго деловой точки зрения было бы правильнее сперва ознакомиться с содержанием конверта. Чуть усмехнувшись, он выписал чек и вручил полковнику.

- Если это не слишком затруднит вас, - сказал полковник самым изысканным тоном, - извольте приказать кому-либо из ваших клерков получить для меня деньги по чеку.

Торопливо, не сводя глаз с конверта, мистер Дамфи позвонил в колокольчик и отдал чек вошедшему клерку; полковник Старботтл тем временем скромно удалился к окну, напустив на себя самый рассеянный вид.

До конца жизни полковник Старботтл не переставал горько сожалеть, что обратился к Дамфи с этой последней просьбой вместо того, чтобы попросту сунуть чек в карман. В тот самый момент, как он подходил к окну, пол под его ногами вдруг словно встал на дыбы; потом опустился; полковника отбросило к камину. Он почувствовал дурноту и головокружение; в его смятенном мозгу мелькнула мысль, уж не хватил ли его апоплексический удар. Но когда он обернулся к мистеру Дамфи, то увидел, что тот тоже вскочил с места и стоит, бледный как смерть, ухватившись за край куда-то двигающегося письменного стола. Тут книжный шкаф с грохотом повалился на пол, из соседних помещений понеслись громкие вопли, и оба они - полковник и Дамфи - под аккомпанемент бьющихся стекол, топота ног и скрипа обретших вдруг голос деревянных перекрытий, повинуясь неодолимому инстинкту самосохранения, ринулись к двери. Дверь приоткрылась не более чем на два дюйма; потом стала, словно ее заклинило. С ревом угодившего в капкан зверя Дамфи бросился к окну и, выбив стекла, вывалился на тротуар. Через мгновение полковник Старботтл очутился рядом с ним, а в следующее мгновение они потеряли друг друга из вида, нисколько о том не печалясь, как если бы никогда не были даже знакомы. Сведшее их вместе общее дело, которое только что так волновало обоих и которое они не успели довести до конца, было начисто позабыто, стерто, испепелено новым всепоглощающим стремлением, суть которого могла быть выражена в едином слове: бежать! Куда угодно, но бежать!

Улица была запружена людьми, бледными, задыхающимися от волнения, перепуганными до полусмерти, утратившими обличив цивилизованных существ. Одни были в истерике, хохотали без причины и несли невесть какой вздор. Другие, в некоем параличе и даже не пытаясь укрыться от опасности, стояли растерянные, неподвижные под осыпающимися карнизами, под градом падающих кирпичей. Третьи, потревоженные во время работы, словно не в силах были от нее оторваться: один какой-то держал в руках пачку бумаг и счетов, другой сжимал под мышкой толстую бухгалтерскую книгу. Некоторые потеряли нормальное чувство стыдливости и бегали по улице полуодетыми; а какой-то мужчина, выскочивший из бани с одним лишь полотенцем, пытался наспех прикрыть им свою наготу. Были и такие, которых испуг кинул в объятия смерти: один пытался пробить собственным телом стеклянную крышу, другой выбросился очертя голову с четвертого этажа. Были прославленные храбрецы, дрожавшие, как малые дети; одного авантюриста, проведшего всю жизнь в опаснейших приключениях, нашли скорчившимся в углу, хотя в его комнате лишь чуть-чуть потрескивала штукатурка. Были оптимисты, твердившие, что опасность уже миновала и что они ручаются за это чем угодно; были пессимисты, качавшие головами и пророчившие, что следующий удар будет роковым. Некоторые сгрудились у кирпичных обломков; другие глазели на убитых лошадей, обезумевших и разбившихся о фонарные столбы; люди стояли толпами у телеграфа и у газетных редакций, желая поскорее узнать о размерах катастрофы. В более отдаленных от Центра улочках и переулках жители сидели на своих порогах или на стульях, выставленных прямо на мостовую, и с опаской взирали на дома, которые они выстроили собственными руками, и даже на синий свод вверху, улыбавшийся им так обманчиво. Они страшились теперь и самой земли вокруг. Они поделили ее на участки, обратили в предмет купли-продажи, нажились на ней; и вдруг она восстала против них, ушла из рук, ускользнула из-под ног. В этом было что-то нестерпимо чудовищное: тупая, бесконечно терпеливая земля, облагодетельствованная ими, украшенная ими, служившая им верой и правдой во всех превратностях лихой судьбы, вдруг взяла да изменила своим законным хозяевам! Никто не удивился, когда владелец маленького особняка на взморье, безвозвратно сгинувшего в открывшейся трещине, утратив в безумном гневе дар речи, бешено потряс крепко сжатым кулаком перед лицом матери-природы.

На самом деле число жертв, да и материальный ущерб от землетрясения были невелики и никак не оправдывали размеров паники; через какие-нибудь полчаса все уже смеялись над своими страхами. Мистер Дамфи, будучи натурой реалистической и чуждой фантазиям, одним из первых овладел собой и понял, что непосредственная опасность миновала. То, что сам великий человек, имевший куда больше оснований волноваться за частную собственность, чем кто-либо иной, энергично призвал своих клерков и всех окружающих заняться делом и лично направился назад, в свою контору, ободряюще подействовало на население.

Войдя в контору, Дамфи бросился к столу. Конверта не было. Он быстро перебрал все бумаги, пошарил на полу, поискал у разбитого окна - тщетно!

Он позвонил в колокольчик. Появился клерк.

- По чеку уплачено?

- Нет, сэр. Мы как раз отсчитывали деньги, когда...

- Выплату задержать! Чек верните мне.

Юный клерк не успел еще поделиться со своими коллегами остроумной догадкой, что патрон экономит наличность на случай "набега" вкладчиков, как мистер Дамфи призвал его снова.

- Сходите быстро к мистеру Пуанзету и попросите его прийти.

Через пять минут запыхавшийся клерк вернулся.

- Мистер Пуанзет четверть часа тому назад выехал в Сан-Антонио.

- В Сан-Антонио?

- Да, сэр, говорят, в миссии большие разрушения.

7. КОЛЕБЛЕТСЯ ЗЕМЛЯ И РУШИТСЯ ПРАВОСУДИЕ

Первый день после убийства Виктора Рамиреса навсегда останется памятным в истории Гнилой Лощины. Не скажу, чтобы убийство было столь редким событием в этом идиллическом поселке; на улицах не раз находили трупы не только рядовых, но подчас и именитых граждан; что же до зарезанного мексиканца, он был совершеннейший чужак и решительно никому не внушал симпатии. Нет, гибель мексиканца пробудила столь бурный интерес потому, что подозрение в убийстве сразу пало на мистера и миссис Конрой, лиц в поселке известных и уже без того попавших под огонь общественной критики.