Страница 165 из 171
Екатерина Алексеевна отложила в сторону книгу и медленно пошла за супругом в его комнату.
Там в самом деле лежал Чоглоков в предсмертных судорогах, с уходящим лицом, а в углах рта пузырилась кровавая пена.
— Боже мой! — вскрикнула великая княгиня. — Как же так?
— Вот так, — возразил испуганный Пётр Фёдорович, — он плохо отпарировал удар, но я едва успел коснуться его, как он упал точно подкошенный.
— Нужно позвать Марью Семёновну и доктора Бургава, — приказала Екатерина Алексеевна стоявшим лакеям, а затем нагнулась и расстегнула мундир на груди Чоглокова. Нигде не было видно раны, не было следа крови. — Не понимаю, — сказала великая княгиня и, сев на стоявший рядом табурет, положила голову Чоглокова к себе на колени, прикоснувшись в то же время к его холодному, потному лбу.
И тут он глубоко вздохнул и блуждающим, удивлённым взглядом посмотрел вокруг себя. Увидев склонившееся лицо Екатерины Алексеевны, он блаженно улыбнулся.
— Великая княгиня! — воскликнул он и сделал при этом движение, чтобы подняться, но при первых же словах струйка крови потекла по подбородку, и, испустив болезненный стон, он снова впал в забытье.
— Он жив, слава Богу, он жив! — воскликнул великий князь. — Никто не скажет теперь, что он умер от моей рапиры.
В эту минуту появилась Чоглокова и молча, в слезах распростёрлась над ним.
— Константин Васильевич всегда страдал сердцем, — прошептала она, — вероятно, его постиг удар! О, Боже, неужели он помрёт? А я была так несправедлива к нему! — тихо присовокупила она.
Вскоре появился доктор Бургав и, исследовав больного, объявил, что вследствие быстрого движения у него лопнул один из внутренних сосудов и смерть, по всей вероятности, наступит неизбежно.
Немедленно были принесены носилки, и Пётр Фёдорович распорядился, чтобы лакеи отнесли гофмейстера в его помещение. Он вполне разделял страх своей тётки ко всему, что имело связь со смертью. Вскоре Чоглоков был перенесён к себе, и жена ревностно принялась ухаживать за ним, как было предписано доктором.
Екатерина Алексеевна часто появлялась в покоях своей обер-гофмейстерины, которая теперь окончательно превратилась в её преданную подругу. Великий же князь выказал своё участие лишь тем, что послал Брокдорфа взять от Чоглокова рапиру, которую лишь с трудом удалось вынуть из судорожно сжатой руки больного.
Чоглоков большую часть дня лежал без сознания, и доктор Бургав, констатировав его безнадёжное состояние, давал лишь капли, которые уменьшали его страдание. Он предсказал, что больной через несколько часов придёт в сознание, но затем последняя искра жизни в нём угаснет.
К вечеру перед заходом солнца Екатерина Алексеевна снова вошла в комнату умирающего; его жена сидела у постели, обливаясь слезами. Великая княгиня подала ей знак, чтобы она не вставала, и заняла место рядом с нею, с участием всматриваясь в заострившиеся черты. В это время Чоглоков раскрыл глаза, в которых мелькнул луч сознания. Он протянул руку к жене и начал тихо говорить, не спуская в то же время взгляда с великой княгини:
— Я умру, моя дорогая, я чувствую, как смерть сковывает меня холодом; я уйду из этой жизни, в которой сделал столько зла и несправедливости. Я виноват перед тобою в том, что моё сердце отвратилось от тебя. Я был ослеплён светом блестящей звезды, той звезды, которая и теперь, в час моего расставания с жизнью, освещает меня своими лучами! Это было чувство чистого обожания и уважения, — продолжал он, красноречиво глядя на великую княгиню, — и если я спустился до земного, в этом виноват великий князь, который влил в меня преступное желание своими речами.
Екатерина Алексеевна, смотревшая до сих пор с участием на умирающего, покраснела и досадливо отвернулась.
— Прошу прощения, ваше императорское высочество, — сказал Чоглоков. — Моё чувство опять стало чистым и светлым, как чувство ребёнка. Я могу взирать на вас и могу дать вам последний совет умирающего друга, которому не придётся больше заботиться о благе вашей особы. Этот мой совет состоит в следующем: не доверяйте никому, оставайтесь одна, всегда одна, и тогда вам не придётся испытать ни предательства, ни страдания. Оставаясь одной, вы будете сильны и завоюете будущее, которое, я предвижу, покроет славой ваше чело. Да, я вижу вас витающею в золотом облаке; я вижу вас владычицей... Екатериной Второй, Екатериной Великой!..
Он остановился. Его взгляд был устремлён в открытое окно. Вечерняя заря бросала на него прощальный свет.
Екатерина Алексеевна, замерев, слушала его слова как откровение.
Чоглоков снова посмотрел на жену.
— Прости меня за эту любовь, — сказал он, — я не мог не следовать за звездою.
Его голова снова упала на подушку, глаза закрылись, и он, по-видимому, впал в забытье.
— О, Боже мой, — сказала Чоглокова, — он просит прощенья у меня, тогда как я сделала ему столько зла, и теперь всё погибает, он тоже оставляет меня! Но я должна всё объяснить ему; он должен простить меня. Но теперь поздно! Посмотрите, ваше высочество, — воскликнула она, страшно волнуясь, — земное грешное счастье оставляет меня, а теперь и он покидает меня навсегда. Посмотрите, вот письмо...
С этими словами она протянула Екатерине Алексеевне письмо, которое вынула из-за корсажа.
Великая княгиня развернула записку и прочла:
«С каждым днём мне становится всё яснее, что узы, соединяющие нас, сотканы из греха и преступления. Я считаю своим священным долгом разорвать эти узы, хотя моё сердце обливается кровью. Будем навсегда не более как друзьями, просите прощения у Бога, что мы когда-то были не только друзья».
— Это пишет мне Репнин, — проговорила сквозь рыдания Чоглокова. — Я считала это письмо за простое лицемерие, за ложь, но теперь вижу, что оно есть только предупреждение Господа Бога, терпение которого исчерпано.
Екатерина Алексеевна с состраданием взглянула на глубоко потрясённую женщину, хотя с трудом подавила улыбку при виде разнородных чувств, которые обуревали Чоглокову.
В это время больной приоткрыл глаза и ещё раз окинул взором великую княгиню и свою жену; по его лицу промелькнула улыбка удовлетворения, и он с глубоким вздохом тихо откинул на подушку голову.
— Свершилось! — воскликнула Чоглокова. — Он умер!
В тот же самый момент в золочёном балдахине начала весело порхать маленькая птичка, которую едва можно было разглядеть среди дорогих драпировок; слышалось только её весёлое щебетание, а затем было видно, как она, точно тень, вылетела из-под балдахина и упорхнула в окно.
— Это была его душа! — воскликнула Чоглокова, в то время как Екатерина Алексеевна молча наблюдала за улетевшей птицей. — Да, да, это была его душа! Она послала нам свой последний привет. Он был прав: его взор видел будущее...
Она опустилась перед великой княгиней на колени:
— Екатерина Великая!..
Великая княгиня поднялась со своего места. Луч заходящего солнца упал в эту минуту на её лицо, а вечерний ветерок обвевал её волосы. На всей её фигуре лежал отпечаток какой-то сверхчеловеческой величественности.
Несколько минут обе женщины стояли безмолвно около постели покойника, лежавшего с улыбкой мира на лице.
Потом солнце зашло, небо омрачилось, и в окно потянуло холодным ветром.
Чоглокова встала и прижалась губами к челу почившего супруга. Екатерина Алексеевна сделала над покойником крестное знамение и произнесла краткую молитву. Затем они обе вышли из комнаты и прошли в приёмную, где тем временем собралась свита их высочеств.
В то время как Екатерина Алексеевна грустно и взволнованно объявляла присутствующим о смерти своего обер-гофмейстера, а Чоглокова, рыдая, принимала всеобщие выражения участия и сожаления, среди присутствующих вдруг показался Александр Иванович Шувалов. Он с холодной почтительностью поклонился великой княгине и сказал спокойно-служебным тоном, который казался почти оскорбительным контрастом с настроением всех собравшихся: