Страница 8 из 9
Сторожа не было. Это обрадовало девочку. Значит, печь погасили несколько дней назад. Она боком втиснулась внутрь в тёмный и тёплый, – и от этого очень уютный, – полумрак. Немного привыкнув к нему, Лера присела с краешка на небольшую тёплую кладку из кирпичей, наподобие скамеечки, – наверное, её сделал для себя сторож…
Оглядевшись и привыкнув к полумраку, она вдруг с удивлением увидела под ногами рассыпанные всюду в большом количестве лесные орехи – их в посёлке ещё называли кто лещиной, а кто фундуком. Неизвестно кем принесённые, они лежали под крышей на кирпичах сплошным ровным слоем. От поверхности печи шло горячее тепло, а сверху калились орехи. Лера подняла несколько штук и один разгрызла. И захрумкала сладковатым ломким ореховым ядрышком. Она взяла ещё один орех, потом ещё, – почувствовав, как сильно проголодалась.
Под пологом Леру незаметно сморило тепло. Она задремала. Но, через какое-то время очнувшись, испугалась, что её могут застать возле чужих орехов. Быстро сунув одну горсть в карман пальто, и опасливо озираясь, вышла на улицу. После печи ей в лицо и шею, не защищённую шарфом, резко плеснул холодный и резкий ветер.
Инстинктивно сберегая тепло своего тельца, она втянула голову в плечи, а голые кисти рук (варежки были потеряны ещё в самом начале зимы) – в рукава пальтишка. Было уже совсем темно. Она не знала, сколько теперь времени. Но подумала, что, наверное, уже поздно, потому что только в некоторых соседних домах тускло светились окна.
Съёжившись от холода, потопталась в нерешительности, не зная, куда идти. Понуро и нехотя волоча портфель за ручку и спотыкаясь в темноте, она поплелась к дому. Подойдя, украдкой посмотрела в окно, – там горел свет. Лера побоялась стучать – вдруг дома мать. И она решила переждать, когда все лягут спать и уснут.
Тогда она спустится через прореху на крыше коридора и потихоньку проберётся в дом. Лера за свою маленькую жизнь научилась ходить незаметно, бесшумно и осторожно. Инстинктивно занимая как можно меньше места в пространстве, приобрела почти кошачьи повадки. Она привычно и ловко забралась на крышу по дровяной поленнице, – не стуча и не гремя поленьями. Легла лицом вниз на заснеженные доски и стала ждать…
Её уже в полночь обнаружила старшая сестра, вышедшая зачем-то в сени. Лера так и лежала на досках крыши. Сестра быстро влезла по лестнице и стащила её вниз, – уже не чувствующую ни рук, ни ног от холода, но, слава богу, живую. Матери дома не было, она работала в ночную смену. Сестра энергично растирала ей закоченевшие руки и ноги и отпаивала горячим чаем. Лера, закутанная в ватное одеяло, долго тряслась от озноба, согреваясь у горячей печки. А наутро слегла со скарлатиной. И проболела почти всю третью четверть. А весной они уехали из этого посёлка – навсегда.
Это было седьмой счастливый билет Леры. В роли нечаянного дарителя жизни на этот раз оказалась её старшая сестра.
Жизнь 8-я. Колодец
Они целый месяц ехали на очередной «край света» – через всю страну в теплушке переселенческого эшелона. По пути на остров мать оставила Леру погостить у родного дядьки в Приморье, – почти на полгода. Ближе к школе двоюродная сестра отвезла её к матери – в это колхозное село.
Как всегда, она обследовала новые для себя места, где ей теперь предстояло жить. Лере сразу же не понравилось это село. Расположенное на болотистом месте, с постоянной моросью, продуваемое со всех сторон пронзительными ветрами, унылое и безлесное, с низкорослой худосочной растительностью. Не понравились дотла выжженные голые сопки, усеянные огромными чёрными обгорелыми пнями, как гнилыми зубами бабы-яги. Не то, что леса в Поволжье или в Приморье – высоченные, широколиственные, насквозь просвеченные солнцем.
Это японцы, перед тем как сдаться и уйти с острова, сожгли всё, что можно было сжечь, – чтобы после капитуляции ничего не досталось врагу, – то есть, нам. Это Лере рассказал Толик, умный круглоголовый мальчишка, её ровесник, когда она удивлялась, почему здесь на склонах гор, – по-местному – сопок, так много обгорелых пней. Семья Толика приехала сюда по переселению на год раньше, и он уже считал себя старожилом и знал всё про победу над японцами.
Толик непривычно гхекал» и «щщокал», и вообще произносил много смешных и непонятных слов, например, он говорил «це» (это), «щще» (ещё), «гарно» (хорошо), «дякую»(спасибо), «будь ласка» (пожалуйста), «хиба» (разве) «трошки» (немножко), «тикайте» (бегите), «щщо тэбэ трэба?» (что тебе надо?).
Лере в первое время даже требовался переводчик – потому что Толик был украинец. А позже она познакомилась с пионервожатой. Это была отличница с красивым польским именем Ванда, – со строгими глазами, высокая и тоненькая, с тёмной толстая косой до пояса, – вызывавшая зависть у многих девочек в школе.
Многие жители этого села были, в основном, переселенцами из западных местностей страны: Украины и Белоруссии. Соседями слева были украинцы, напротив жили белорусы. А через два дома поселились две семьи поляков. Вот такой «СССР в миниатюре» окружал теперь Леру. Она быстро набралась много разных словечек от ребятишек разных национальностей и разговаривала вместе с ними на каком-то странном, но зато вполне понятном для них самих наречии. Спустя год приехали ещё переселенцы. Те были уже из Мордовии и Чувашии.
Подходил к концу август – последний летний месяц. И Лера готовилась через несколько дней пойти во второй класс новой сельской школы-четырёхлетки. А пока, радуясь последним тёплым денькам, с удовольствием ходила на скотный двор, уже успела познакомиться с коровами и с телятником, где на молочной ферме работала дояркой её мать.
Там так хорошо пахло свежим сеном и молоком. К ней из огороженных деревянных яслей тянули свои темноглазые влажные мордочки новорождённые телята, пытавшиеся захватить в рот её руку чуть не по локоть, – они смешно и быстро, почти как щенки, виляли своими куцыми хвостиками-метёлочками и, растопырив все четыре ноги, скользили на них, как на льду, бодаясь кудрявыми лбами. С телятами она могла играть часами.
А в курятнике и свинарнике ей не понравилось: там стоял густой, удушливый и тошнотворный запах. Зажав пальцами нос, Лера быстро выскакивала оттуда. И за всё время, пока мать работала на ферме, больше никогда даже не приближалась ни к курятнику, ни к свинарнику. Зато познакомившись с конюхом дядей Васей, она все свободное время пропадала теперь на конюшне. Там в чистых денниках стояли лошади. Через решётки в массивных и крепких дверях осторожно гладила по мягким бархатистым ноздрям низкорослых мохнатых лошадей-«японок».
Больше всего Лере нравились маленькие жеребята. На конюшне было всего три жеребёнка – пугливых и необщительных. Все они были одинаковой светло-гнедой масти, с густой короткой шерстью на спинках и боках и все, как под копирку, с белыми «звёздочками» на лбу. К себе они не подпускали, и руки, как телята, не лизали. Только все время тесно жались к материнскому животу. И у Леры подружиться с ними так и не получилось.
Прошёл год. Всякий раз, оказавшись на животноводческом комплексе, – она бежала на конюшню. Для такого случая у неё в кармане пальтишка всегда были припрятаны или несколько морковок, или хлебные горбушки, или малюсенькие кусочки колотого сахара, которые она копила, украдкой собирая дома со стола. Мать не знала, что Лера тайком таскает лошадям сахар, а то устроила бы взбучку. Ведь сахар, как резонно полагала она, это еда для людей, а не для лошадей и, при том, недешёвая. Кони в колхозе были рабочие, в основном их использовали по хозяйству: возили сено, питание для всех животных – «фураж», перевозили надоенное молоко с фермы, дрова, навоз на поля, пахали на них огороды колхозникам и многое другое.