Страница 4 из 6
«Среди цветов, что спят в жаре полудня…»
Среди цветов, что спят в жаре полудня,Порхают бабочки – их не тревожит вовсеЗаснувший ветер, похоронный ветер,Гонящий сласть из молодого сердца,Ведущий отблеск рыб в бурливом мореИ шевелящий лист маслины тихой.Играючи, порой по-детски резво,Он плод сбивает смоковницы желтый.А мотыльки цветов бутоны нежно,Покрыв хитоном черным крыльев ломких,Хоронят, чтобы в мраке распустились,Вновь к жизни опоздав, цветы желаний.«Приди, как сиянье бирюзовых морей, залей небеса…»
Приди, как сиянье бирюзовых морей, залей небеса.Приди, падаю, балки шатки, шатки взоры,Вырванные из сердца. Куда мне деться?От Тебя никуда не деться. Мальчик сорвался в Пропасть.Вниз головой, между морем и камнем птицей:Опьяненье стрижа. Облака так деликатны:Гарбо позирует Саваофу, Грета, бедная Грета!Улыбка, как сорвавшиеся балки,Белоснежное Облако сохранит сердце,На котором взор Бескровного БогаНачертал бессмысленные слова песни ума,Ума, нежнораненого возлюбленным Воином,Искуснейшим Иисусом.«Мальчик, прииди, горнеликий…»
Мальчик, прииди, горнеликий,Утешь меня, исцеляя.Мрачной чумою грехаЯ исполнен, несчастный, неверный.Мальчик Трисолнечный,Беги побыстрей, светлоликий,К горноухающим чащам.Там тебя ждет несчастливец,Исполненный мукой…Сердце мое – одна рана,Тело болит, а ум – полон проказы.Ты знаешь ту «проказу»,О коей я говорю.Она такая «смешная»!Многие неисцельно болеют ейИ никогда уж не смогутИсцеление получить,Царапая тайную язву ума.Сердце мое растерзаноТиграми Калидасы.Перстами, подобными солнцу,Исцели ее боль, уврачуйМое тленье и смертность.Я в горячке лежу.Ум мой покрытГорько-влажным туманом Аида,Без Тебя охладели все члены…О, разлучение с ТобойДуша не сможет вкусить.Звезды погаснут, и горы рассыплются в прах,Танат выплеснет килик ума в бездну смерти.Больше я не буду любим, и море любви обмелеет.По нему пробегать будут тысячи, живущих после меня,Забавляться песком золотым,Уже не ласкаемым волнами Бога.В шторм я иду к Тебе,Разбивая валы пучины мягким мечем.Еле волочусь,Одев последний венок.Бьюсь со всей страстью умаЗа Твою откровенность,Чтобы в близости жизнь улучитьОт Твоего дыханья нетленного,О, Бирюзовая Говорящая Волна:Волна – Твой лик,Волна – Твои руки и пальцы,Ноги Твои – Волна, и предплечья,Волны две – лодыжки, две Волны – щиколотки Царя-Духа,Волны – живот, Волна – нетленная грудь Тайны.Пусть все хлынетНа меня! Ведь Волны…Есть Дух.В такую Бурю я уже не вернусь из Моря.И буду смеяться над теми,Кто плачет на берегу обо мне.Смеяться от счастья и знать,Что они не поймут,Что в близости лишьЖизнь улучить возможноОт Твоего дыханья нетленного:Дух есть дыханье Твое,А уста Твои – Двери для Духа.Ключ Единый к Дверям —Отца Твоего нежная душа,Самая нежная душа Бога,Потопившего колесницы Фараона,Приставшие к моим смертным щиколоткам.Ты сбил их Великой Волною,Колесницы разлучения с Тобою,Чернокрылый Отец в черном хитоне непостиженья,Отрок светоуханногиацинтовокудрый, внезапный.«Капельки дождя во вкрадчивом веяньи ветра…»
Капельки дождя во вкрадчивом веяньи ветра.Мотылек перестал биться, сбивая с крыльев пыльцу.Он распят. Завтра он станет Солнцем,Которое стало Мотыльком и распялось.«Меня учил не унывать Владыка…»
Меня учил не унывать Владыка,Хотя другие бросили, увы,Гнушаясь смрадом от моих одежд.Лишь Он мне лил на слипшиеся кудриЦеннейший мускус, так что забывалИ вспоминал я то, что сокровенно.И нет другого таинства, поверь.Лишь Бог со страстною любовию бесстрастной,Лишь Бог с необоснованной, безликой,И безлюбовной страстию любви!Метаморфосис двенадцати котов
Неизбывною жизнью болею,Тщетно в мире взыскуя надежду,Но к руинам пичужною трельюТы зовешь меня, Знаемый прежде.Мы в подвалах резвились, искалиПропитанье: кузнечиков, змей,И было такое незнанье знаньяСильней и смелей…Зрачки как горчичные семена.Нам давали призрачные имена:«Марлен Дитрих», «Полосатый убийца»,«Райский котик», «Плюшка», «Рыжий»,«Серый», «Кеша», «Пряник»,«Утешение блох», «Внезапный»,«Змеелов преискусный Вакхишка»,И «Прекраснохватающий мышку».Мы порхали порфирно, острые когти впускаяВ плоть рубиностеклянную мышей,Лягушек и змей веероюрких.Раз иной добывали кузнечиков,Горных цикад – перламутровоглазых певуний,А бывало, и птах быстрокрылыхВ трепете низвергали в траву.Люди в уединенной горной пустыне,Отшельники калив бессмертных,Мальчики-созерцатели из пескаНам давалиДар морской лозы, пленительно соленой,Хотя вовсе безвкусной,Плод пучины блистающей моря:Октоподов, супьезок бросая,Требуху морских дивных животных.И вот мы, радостный клич издавая,Заглушающий Патроклоахилловы кличи,Наподобие дудочек иерихонских,Бросались к исполненной миске.Наша жизнь была мигом пред Богом,Но Господь изменил нас, как камни, объяв:Манна нежная пала, как египетской землиОранжевый прах. Бог нас в хлеб превратил,Нежно-мягкий, будто бы пир уготовив ума.Мы воскресли с мертвым умом,Глубоколиким, прекрасноуханным:Строй котов, строй мужей совершенных,Мужей непорочных, жрецов.– Но как было то? – Сумею ль поведать, Панкаллий?Лучше же Каллистом я нареку тебя,В речи искусный, прекрасный.Десять лет ты скрывал нашу тайну.И вот, на пороге отшествия в небоТы расскажи ее всем нам в ночи́ ,Что луною объята, виннолунным сияньем.– Слушай же, бедный, зовомый теперь Елисеем.«Зябликом» кличут тебя, «Бутузо́м»И «Фантомноумершим»,Я, Панкаллий, уже окрыленный и когтиВыпустивший божественного желанья:Мышь небесную дивной мысли о БогеЛовким прыжком расставания с плотьюИсхитить готовыйИз житниц священных учений.О, тучна эта мышь!И я утучнюсь крылатой и легкой Любовью!Вот, начинаю песнь надмирных мелодий:«Горы охвачены тишиною: горный сумра́кСтал их ветром, аврою мглистой,Томящей и пробуждающей цветы,Дабы златоуханными голосамиВозвеличили над пустынею моряЛюбовнопленительный Логос.Видели мы, как спустился к нам тот,Кто «Скалой» наречен и полонБескровножреческих гимнов, крылатый,Старец с Нектарной Планеты – Христа,Тень Тысячесолнечного Отца.Вот, явилась тень его, тихая тень,Ласково к земле припадая,Скала смотрела на насОчами божественного Леопарда.О, старец, в очах сокрывающий бездну.Как скала, источал он мирру любви,Липкую, как мед поцелуев Льва.Льва от колена Давида-царя,Льва, распятого и воскресшегоИз пещеры тенистой Гефсимании…О, шумело море под нами,Вспыхивали падающими звезда́миСумрачные горы… Он звал насНа нашем языке… – Мяу-мяу…»Я, толкователь жалкий, произрекаю:«“МЯУ” – “М<ой> Я<хве> У<врат души>”»…О, божественными улыбками просиялиНаши кошачьи уста и, о чудо,Мы встали на задние лапы,Все, как один, в ряд, как сыны пышнопоножных Ахейцев,Так пожелал Бог, мы лики обрели человечьиИ обступили его, увенчанного простым Трисветлым Птеротом,Иноки, чины ангелов новые…И обнял он нас: «Дети мои…»А море билось крылами голубя,Искрилось под ветром наших восторгов…Стали восторги объятьями тайных ущелий.Гимн мы воспели новый и чистыйСияющему Саваофу, Льву СаваофаИ Голубю Саваофа, милого Отца:«Воспойте, горы! Винная гроздь солнца,Источись в кубок ущелий, утолиНашей Любви страстное биенье!Мы сошлись с отцом для таинственныхЖертв Тебе, бескровных, благоуханных.Бескровный жрец воздел руки над чашей,И умы наши стали чашей бескровной.И запели небесных чинов сладкие безличья:«Боже, Боже, Ты безбрежен.Сыноотцова Любовь, Ты безбрежнонежен.Отцесыновний Эрос, верен любимым своим.Отцесынодухожеланен, безликий.Благоуханноотцесынодухонепостижимопрекраснопленительнотиховысок.»Ныне прошло уже сто тысяч лет с того мига.На Планете Сладчайшей мы все.Только ты, Елисей, задержался.И все не обретаешь узорчатого хитона.Десять лет я молчал, и еще десять тысяч лет…Но вот, усладил вас беседою сладкой.Я, Панкаллий, певец Сияющей Ночи.»Для ума, цветущего…