Страница 80 из 83
Девочка кивнула.
— Учитель особо обращал на это внимание… — Вспомнив каким образом он обратил её внимание, Гермиона поёжилась.
— Так вот, чтобы восстановить род и был придуман механизм Хранителей. Как правило Хранителя выбирали из обретённой… и желательно чем раньше, тем лучше. Такая девушка бралась на воспитание одним из членов угасающего рода и её учили всему тому, что должен уметь наследник. После того, как наследник появлялся, все оставшиеся члены рода отрубались от родового источника, и он целиком завязывался на наследнике…
— А что случались с членами рода?
— Они теряли магию.
— И они шли на такое? — ужаснулась девочка, уже зная, насколько трепетно маги относятся к своей силе.
— Ради спасения рода. Нас с детства всегда воспитывали, что род на первом месте. Хотя между, например, нашими родами и вашими английскими есть определённые различия в силу определённых причин, но в целом так. Наследник же с Хранителем, получая привязку к источнику, полностью обновляли магию рода и его кровь, очищая его от всех проклятий.
— А куратор?
— Куратор… маги тоже люди, и они тоже ведут себя… по-всякому. И среди магов идёт борьба за власть, влияние… места в Сенате или, как у вас, в министерстве. Визенгамот у вас всё же наследственный орган и туда могут попасть лишь члены древних фамилий. Хранитель же всегда маглорожденный, а потому он плохо разбирается во всей этой внутренней кухне. На такого человека, ничего не понимающего в делах, можно легко повлиять, чтобы в будущем переманить обновлённый род на свою сторону. Твой учитель совершенно справедливо опасался, что на родине за влияние на тебя начнётся настоящая война, тем более сейчас, когда на родине начались глобальные процессы перестроения общества… Чем всё закончится — только высшие знают. Но чистокровные рода возвращают своё влияние. Конечно, они уже никогда не вернут той власти, что у них была до семнадцатого года, но всё же у нас поняли, что именно они являлись стабилизирующим фактором. Здоровый консерватизм в обществе всегда полезен для него, как сдерживающий фактор. Именно его нам сейчас не хватает. Ты понимаешь, о чём я говорю?
— Мистер Кливен объяснял мне нечто похожее. Не всё понятно, но я разберусь. У меня хорошая память, господин Костров, и наш с вами разговор я запомню.
— Гм… понятно… здравый подход. Тогда слушай дальше. Естественно сейчас начинается драка за влияние, места в сенате и тому подобное. А также обсуждается каким образом будет происходить возвращение чистокровных родов. И тут уже важен другой фактор — от чьего имени будут эти рода выступать. Каждая группировка, имеющая влияние, начинает поддерживать тот род, который близок им.
— А к какой принадлежите вы?
— Мы стража. Сначала стража империи, потом СССР, чьей стражей мы будем через пять лет… кто знает. Но в любой ситуации стража нужна государству. Вы англичане более индивидуалисты, а у нас привыкли, что один в поле не воин. Собственно, потому у нас точек пересечения с обычным правительством намного больше, чем у вас. И как бы ни поворачивались дела, но мы всегда выступаем на стороне законного правительства. Новый семнадцатый год не нужен никому, ни магам, ни тем, кого вы называете маглами. Так что я скорее центрист, выступающий за сильную власть. Скоро скорее всего нам придётся отступить. Слишком уж набрали обороты деструктивные процессы, но рано или поздно, я надеюсь, они закончатся.
— Тогда в чём будет заключаться ваша обязанность?
— В защите вас от постороннего влияния. Из-за ошибки одного сотрудника сената, который неверное сформулировал приказ о предоставлении мне полномочий, я получил право говорить за сам сенат, чем твой наставник и воспользовался. Так что о твоей защите он позаботился. Потому до семнадцати лет тебе не придётся волноваться, что тебя вовлекут в разборки группировок в России. Прямой контакт Сената и тебя договор запрещает прямо. Только через меня.
— А вы на моей стороне? Как я могу быть в этом уверена.
— Правильный вопрос, — хохотнул Костров. — Даже если не учитывать клятву куратора, я бы просто не посмел нарушить посмертную волю после всего произошедшего. Исчезновение клейма предателя — это далеко не безобидная вещь, которой стоит пренебрегать живым. Идти против посмертной воли такого человека равносильно тому, чтобы добровольно навесить это клеймо на себя.
— Понятно… так в чём будет заключаться ваша обязанность?
— В обучении тебя делам рода. Хотя, тут вопрос насколько это тебе нужно. Я обязан буду стать крёстным наследника и вот здесь я не намерен пренебрегать обязанностями. Твоё дело, как Хранителя, научить его магии рода, а моё, как крёстного и куратора, научить ориентироваться в происходящем на политическое арене, чтобы никто не смог воспользоваться его неопытностью. С тобой сложнее… Если ты не захочешь участвовать в этих игрищах, то можешь отстраниться, передав все дела мне. Или можешь учиться вместе с наследником и сама решать свою судьбу. В любом случае, до твоего семнадцатилетия у тебя есть время подумать.
— То есть до семнадцати лет меня защищает ваша клятва?
— Не моя. Она дана от имени Сената. Чтобы потом ни случилось со мной, но клятва будет действовать.
— И меня оставят в покое?
— Хотел бы я посмотреть на то, что останется от рискнувших нарушить эту клятву, но, думаю, таких идиотов не найдётся.
— Ясно… — Гермиона медленно встала. — Вам ведь архив нужен.
— Я за ним пришёл.
— Когда учитель… в тот день, когда он умер и обнимал меня, он попросил отдать вам все бумаги… Но он и просил меня их посмотреть. Вы дадите мне это сделать?
Костров пристально посмотрел на девочку.
— Ты действительно этого хочешь? Там очень страшные вещи показаны.
— Учитель сказал, что это будет его последним уроком мне. Я не совсем поняла, что он имеет в виду, но…
— Гм… последний урок… Признаться, тоже не понимаю, что имеется в виду. Но раз он просил, я не рискну вставать между вами. Сейчас?
— Не хочу тянуть. Я и родителей предупредила, что буду здесь допоздна разбирать бумаги о которых просил учитель. Они понимают и не будут тревожить. Идёмте.
В кабинете девочка открыла сейф, который ей показывал в своё время учитель, без труда. Как он и обещал, всё было уже настроено на неё. Костров молча стоял за спиной и наблюдал, как девочка вводит код.
— Надо же. Тысяча девятьсот сорок один. Как… символично.
— Это не случайно. Учитель всегда говорил, что это самый страшный для него год.
— Хм… занятно, однако… если бы не знал правды, предполагал бы, что этот твой учитель пытается выглядеть лучше, чем он есть.
Наконец все пачки бумаг, папок, альбомов было выгружены на стол. Костров пролистал одну.
— Тут на немецком и русском.
— Я знаю оба языка и читаю на них совершенно свободно.
— Кто бы сомневался, — пробурчал Костров. Потом… достал из кармана здоровенный сундук и водрузил его перед столом. Полюбовался на ошарашенное лицо девочки и расхохотался. — Что, удивлена? Значит и мы можем удивить хваленных английских магов.
— У меня есть рюкзаки с расширенным пространством, но карман…
— Вот она настоящая магия! — Но Костров тут же признался: — на самом деле тут не только расширения пространства кармана, но и уменьшение размеров самого сундука. Правда, когда я его наполню, уменьшить уже не получится, и придётся тащить до посольства так.
— До посольства?
— Конечно. Не думаешь же ты, что я отправлю настолько важные бумаги обычной почтой? Или, тем более, сам их повезу. Нет, они полетят домой дипломатическим багажом. Слишком много людей за эти бумаги готовы душу продать. Особенно те, кого они обличают в сотрудничестве с Гриндевальдом. Благодаря им много всякого мусора всплывёт. Вовремя эти бумаги появились, очень вовремя. В грядущей схватке за власть они помогут не допустить к ней откровенных предателей и подонков. Сейчас столько швали наверх рвётся, просто диву даёшься. А вот с этим, — Костров похлопал рукой по одной, — кое-кто из таких смелых поедет в места не столь отдалённые. В том числе и многие покровители. Знаешь, вот никогда не одобрял действий Сталина, но именно такой человек сейчас бы и не помешал наверху. С этим он бы смог расчистить политическое пространство для порядочных людей лет на пятьдесят… потом, конечно, новая бы плесень всплыла, но к тому времени может что путное бы удалось построить. А сейчас… Ай, половину просто отправят на пенсию, а кого посадят — помилуют лет через пять. Только самые одиозные и пострадают серьёзно. Впрочем, не бери в голову. Вряд ли тебе интересно моё старческое брюзжание.