Страница 9 из 20
В прихожей послышались их голоса, и Жене показалось, что они о чем-то спорят. Она приподнялась на локте и прислушалась.
– Зачем ты пойдешь? – недовольно спрашивал Василий Демьянович. – Все равно никто ничего не ест.
– Нет, я схожу, – упрямо отвечала Валентина Георгиевна, – в доме – ни крошки хлеба…
«Бедная мама, – подумала Женя, – даже сейчас не может сидеть без дела…»
Хлопнула входная дверь, и снова стало тихо. Когда через несколько минут в кабинете Василия Демьяновича зазвонил телефон, Женя вздрогнула. Она была уверена, что похититель позвонит на мобильный – недаром же он взял у нее номер, – но на всякий случай следила и за городским. Один звонок, второй, третий. Женя вскочила и бросилась в коридор.
– Алло! – выдохнула она, сняв трубку параллельного аппарата.
– Я бы хотел переговорить с Василием Демьяновичем, – произнес вежливый мужской голос. – Он дома?
– Да, минутку, – ответила Женя, соображая, где бы мог находиться отец и не заснул ли он у себя в кресле, но в этот момент услышала в уборной звук спускаемой воды.
– Тебя к телефону, – сказала Женя, когда отец вышел в коридор.
Василий Демьянович, ни слова не говоря, зашел в ванную, вымыл руки, тщательно и не торопясь вытер крахмальным полотенцем и подошел к аппарату.
Звонок был явно «не тот», но Женя все же подождала, пока отец возьмет трубку и произнесет своим слегка скрипучим начальственным голосом:
– Слушаю вас… Добрый день.
Окончательно успокоившись, Женя вернулась к себе. И в ту же секунду заверещал ее мобильный.
– Алло!
– Баксы достала? – услышала Женя.
– Да. Всё у меня.
Горло у нее пересохло, и голос звучал хрипло и глухо. Ей хотелось спросить, все ли в порядке с Машей, но она не решилась, опасаясь, что услышит отец.
– Ровно в десять выйдешь из дома и поедешь к Садовой. Я тебе позвоню. Насчет ментов я предупредил. И не забудь взять что-нибудь теплое для девчонки. – И нажал отбой.
Женя записала высветившийся на экране номер и подумала: «Слава Богу… похоже, отец ничего не слышал».
Она посмотрела на часы: было только начало седьмого. Ждать оставалось почти четыре часа. Она легла и закрыла глаза. Надо еще немного потерпеть, совсем чуть-чуть. Она представила себе, как Машка кинется к ней на шею и прижмется к ней теплым маленьким тельцем. Фраза об одежде для дочери ее, видимо, успокаивала, и она поймала себя на том, что думает о похитителе с гораздо большей нежностью, чем о собственных родителях.
Она проснулась от резкого звонка в дверь, села и схватила мобильник, чтобы посмотреть время. Без десяти девять. Она проспала три часа, даже не заметив, как заснула, словно провалилась в бездонный колодец. Кого там принесло? У матери есть ключ, и потом, она должна была давно вернуться.
Когда Женя вышла в коридор, Василий Демьянович уже открывал дверь.
На пороге стояли двое мужчин: один в куртке, другой в черном плаще.
– Здравствуйте… Василий Демьянович? – спросил первый и достал из кармана красную книжечку. – Майор Лобов и майор Сурин, – добавил он, кивнув на своего спутника.
– Здравствуйте, – спокойно ответил Василий Демьянович. – Прошу вас, проходите.
Женя не верила своим глазам.
– Ты… ты… как ты мог? Я же просила… я просила тебя не делать этого! Ты меня обманул… ты… – она задыхалась. – Ты воспользовался тем, что я заснула и… Ты меня сдал… меня и Машку… ментам… ты…
– Женя, это не то, что ты думаешь, – начал Василий Демьянович, покосившись на удивленных милиционеров, но Женя не слушала.
– А вы… имейте в виду… – она повернулась к Лобову, – если вы посмеете ехать за мной, я… я не знаю, что сделаю. Вы не имеете права без моего согласия лезть в это дело, слышите? Не имеете права!
Женя схватила сумку с деньгами и, оттолкнув обоих мужчин, бросилась на лестницу.
– Женя! Женя! Подожди!
Василий Демьянович выбежал на площадку, но Женя, не вызывая лифт, успела спуститься на целый пролет.
– Женя! Подожди! Ты не можешь ехать одна!
Женя махнула рукой и крикнула, не поднимая головы: – Не ждите нас! Мы не вернемся!
Василий Демьянович вошел в квартиру. Оба майора, удивленно переглядываясь, топтались на коврике в ожидании объяснений.
– Вы пришли кстати, – сказал Василий Демьянович, нахмурившись. – Мои внучка и дочь попали в беду.
9
Женя в бессильной ярости колесила по городу. Ей казалось, что это лучший способ дать понять похитителю – если он действительно следит за ней, – что она одна и никаких ментов поблизости нет и не может быть. Впрочем, она сама вовсе не была в этом уверена. В какой-то момент на Садовой ей показалось, что она уже видела рядом со своим «пежо» черную «Волгу» с двумя мужчинами, и перестроилась, чтобы уйти от нее по левому ряду. Но «Волга», опередив ее, вырвалась вперед и затерялась в потоке машин. Потом ей померещилось, что ее как-то уж слишком подозрительно разглядывает водитель «девятки», но тот у ближайшего светофора, мигнув поворотником, уехал вправо. Потом она попала в небольшую пробку, и это дало ей возможность спокойно осмотреться и убедиться, что в пределах видимости ничего подозрительного нет.
Вырвавшись из пробки, она свернула в первый же попавшийся переулок и притормозила у ветхого двухэтажного строения. Посмотрела в зеркало, чтобы окончательно убедиться, что никто за ней не следит, сообразила, что впопыхах не взяла теплые вещи для Маши, подумала, что завернет ее в свой свитер, и только сейчас вспомнила, что похититель велел ей выйти из дому ровно в десять.
Ей стало страшно. Вдруг из-за этого он не позвонит? Она же не знает, как он контролирует ее действия. Скорее всего, он следит за ней. Но как? Сидит во дворе на лавочке, закрывшись газетой? Смешно. Или она напрасно нервничает? Ведь, скорее всего, он будет следить не за ее подъездом, а за местом их будущей встречи, о котором она пока еще ничего не знает. А десять вечера он назначил просто потому, что такие вещи не делаются средь бела дня. В любом случае вернуться домой к десяти она уже не успевает. Да и нельзя ей возвращаться – там менты. И отец, которого она больше не хочет видеть. Никогда.
Она разом, словно прощаясь с ним, вспомнила все тяжелое, что было в их жизни. «Как ты мог? Как ты мог так поступить со мной? Со мной и с Машкой, которую ты якобы любишь? На самом деле ты никогда никого не любил, кроме себя и своей гнусной конторы. Мать пикнуть при тебе боится, все время заглядывает тебе в глаза, боится не угодить, ляпнуть что-нибудь лишнее. Всю жизнь она обслуживала тебя, пела под твою дудку, хотя могла бы сделать карьеру – когда-то она была неплохим юристом. Она и на пенсию ушла из-за тебя, чтобы ты не скучал, а ты просиживаешь целыми днями в своем кабинете один и не замечаешь ее присутствия. Впрочем, нет, вру – тебя раздражает, когда она смотрит телевизор, но тебе и в голову не приходит, что ей может быть скучно и одиноко. Как же, ты ведь у нас крутой, дипломат, борец за идеалы… А где они, эти идеалы? Они давно уже на помойке истории. Но ты не хочешь это признать, не хочешь смириться с тем, что мир переменился, и все еще надуваешь щеки, как тогда, когда ты был большим начальником и гонял своих подчиненных в хвост и в гриву. Конечно, ты ведь думал, что вершишь судьбы мира, а на самом деле вы были просто жалкими чиновниками на побегушках у политбюро… Ты гордился тем, что вышел из народа, а что ты знаешь об этом народе? Раз в год – в день своего рождения – со слезами умиления вспоминать, как когда-то вы ели картошку из одного чугуна? Ничего, зато потом у тебя были и спецраспределители, и собственный повар за границей, и горничные, и все остальное. И пока ты сидел в своих Стокгольмах и Парижах, народ тут доходил до ручки…
И сына ты воспитал по своему образу и подобию… И только со мной у тебя ничего не вышло. Потому что я раскусила вас еще в детстве – ваше ханжество, ваше холуйство, ваше высокомерие… И ты никогда не мог мне этого простить, никогда… Ты никогда не считался со мной, никогда не уважал ни меня, ни мои взгляды, ни мои убеждения… Тебя не интересовал мой внутренний мир, не интересовали люди, с которыми я дружу, книги, которые я читаю. Ты видел во мне дрянную девчонку, которая не хочет жить по вашим правилам… Ты, мой отец, считал меня чуть ли не шлюхой… и только потому позвал меня с Машкой в свой дом, что на старости лет остался один и тебе нужна была игрушка. Интересно, если бы Виктор был жив, и твоя невестка не бросила бы вас, и твой внук был бы с тобой, ты бы вспомнил о нашем с Машкой существовании или я так и осталась бы для вас изгоем, паршивым маргиналом, позором семьи, белой вороной? Представляю, как вы с матерью хватались за голову, узнав о моей беременности! Как боялись, что скажет княгиня Марья Алексевна о нашей благородной семейке, где все должно быть шито-крыто, где дочка должна учиться в МГИМО, а потом выйти замуж за дипломата, какого-нибудь молодого хлыща в галстуке, пресмыкающегося перед начальством, чтобы как можно скорее попасть за границу, но при этом так надувающего щеки, будто он по меньшей мере Талейран, Меттерних или князь Горчаков… А я не вышла замуж и не сделала карьеру, и вам не нравится моя профессия, потому вам все, все не нравится в моей жизни… А помнишь, ты дал мне пощечину, даже не спросив, виновата ли я в чем-нибудь перед вами, и до сих пор, до сих пор ни разу не вспомнил о ней и даже не подумал извиниться!»