Страница 60 из 124
Чистяков будет меченным, причем, поганой яркой краской, которую не отмоешь никогда. Скоро поползут слухи, - яркие, скабрезные, обидные, возможно, несправедливые. Сергеев после длительного размышления вынес единственно верный приговор:
- Миша, надо послать все условности в ректальную магистраль и заняться серьезным обследованием, затем - массированным лечением. Ситуация осложняется лишь тем, что наши административные суки решили сослать меня в дальние края, дабы я не мешал им устраивать какие-то темные делишки.
- Однако, пока суть да дело, - пока будет идти рутинное, непростое обследование, - я тебе, собственно, и не нужен. Мы попросим Илью Бирмана, толкового врача и порядочного мужика, - провести эту стадию. А к моменту получения всех необходимых сведений, я уже закончу отбывание ссылки.
- Музу поставим на стремя, - пусть звонит сразу же, безотлагательно, если будет меняться обстановка.
На том и порешили. Отомкнули двери и вышли на волю. Муза перестала скулить и только глазами верной, но побитой, собаки, зыркала на новоиспеченного страдальца. Мишка потрепал ее по холке, а она прижалась щекой к его руке:
- Девочка моя, у тебя есть выбор: либо ты плюешь на все четыре стороны и срочно забываешь меня; либо ты взваливаешь на себя тягчайшие муки, сопровождение живого трупа до крематория.
Муза взвилась, как ошпаренная. В другой день она, без промедления, залепила бы Мишке пощечину, но сейчас только прорычала и насупилась.
- Можно считать, что выбор сделан. Я начинаю осознавать преимущества больного человека, - попробовал Чистяков спрятать переживания за корявые шутки.
Он помог надеть ей пальто, тщательно укутался сам, - его, видимо, знобило. Сергеев отметил и этот симптом постоянной интоксикации свидетельство далеко зашедшего иммуннодефицита.
Через небольшое время (подождали пока Сергеев сходит в отделение и переоденется) компания шагом похоронной процессии вышла из больницы и двинулась к трамвайной остановке вдоль набережной, затем, через маленький мостик. Погода в Санкт-Петербурге, как всегда, была отвратительной. Но "сладкая парочка" (Чистяков и Муза) не замечала дождя с мелким снегом.
Они тихо ворковали о чем-то своем, не ведомом и не понятном никому, даже Сергееву - закадычному другу. Их объединило горе - новая интрига, безостановочно ведущая к смерти.
Они незаметно переселялись в неведомый окружающим мир, - мир общения с неизлечимой, трагической болезнью, медленным умиранием и присутствием при этом только вдвоем. Муза осознанно взваливала на себя тяжеленную ношу ухода за тяжелобольным, не имеющим никаких перспектив на выздоровление. Дело это, конечно, уже решенное.
Трудно понять женское сердце, в котором от горя не остается места для любых других переживаний, кроме одного - совместного отпевания уходящей жизни. Только один из любовников - Чистяков - готовился к безвозвратному уходу из жизни. А Муза - по сути, его верная гражданская жена, давно получившая благословение на брак на небесах, от Всевышнего, - имела грустную перспективу: услышать последний вздох любимого человека и закрыть ему глаза.
"Итак, послушайте меня, мужи мудрые! Не может быть у Бога не правды или у Вседержителя не правосудие. Ибо Он по делам человека поступает с ним и по путям мужа воздает ему" (Кн. Иова 34: 10-11).
2.6
Сергеев добирался до дома сравнительно быстро, - в любую погоду он ходил с работы пешком, погружаясь в занятные размышления, стержнем которых была, прежде всего, работа (состояние пациентов), но и размышления философского, исторического плана занимали его пытливый, выдрессированный профессиональными занятиями, наукой ум.
Такого рода размышлизмы (он сам так называл свои интеллектуальные изыски) приводили его порой к поразительным выводам, стоящим дорогого. Интересные мысли накапливались в сокровенных уголках памяти и в нужный момент складывались в очередную научную статью или монографию. Последнее время он все больше и больше смещался в сторону художественной образности в своих работах, считая, что такой подход только обогащает научную литературу свежим взглядом, рациональными и иррациональными подходами и выводами. За рубежом давно применяли, так называемый, "французский стиль", описания научных работ. В том заключалось и особое уважительное отношение к читателю, требующему полного удовлетворения давно возросших не только научных, но и эстетических запросов.
Сергеев жил в центре Санкт-Петербурга, а это ко многому обязывало. Собственно, настоящая душа города только здесь и витала: каждое здание дышало тайнами архитектуры столицы, в которой сосредоточился гений былых ее творцов, особая эстетика - носительница мировых эталонов культуры.
Сергеев жил в окружении мифов о городе. Эта его часть была насыщена осколками творческой души талантливых писателей многих поколений: Александр Пушкин, Адам Мицкевич, Михаил Лермонтов, Федор Достоевский, Александр Блок, Александр Грин, Владимир Набоков, - такой компании уже достаточно, чтобы заразиться огнем творчества, превратиться, если не в литератора, то в неотступного графомана.
Стоит ли перечислять всех остальных, - тех, кто насытил атмосферу Петербурга неповторимым колоритом светлой мысли, изящным художественным словом, элегантным сюжетом. Они расплодили и выпустили на улицы города табуны загадочных литературных героев, так прочно смешавшихся с обычным населением, что не возможно разделить выдумку, фантазию и реальность. Даже ленивый может протянуть руку и изловить Пегаса, - не хочешь, а напишешь что-либо о своей и чужой жизни, маститые писатели помогут.
Но к парадной эстетике нужно добавить еще и криминальный шарм, например проституцию, очаги которой словно мягкой, но властной рукой издавна придушивали тот район Петербурга, в котором сейчас проживал Сергеев. Такие явления не могут не оставлять человеческую душу и тело в покое, без последствий.
Россия до переворота не дичилась проституции - тайной и явной. Но с ней пытались вести борьбу гуманными методами. Сергеев хорошо помнил историю, так называемых, социальных болезней. В 1843 году утвержден Петербургский врачебно-полицейский комитет для надзора за проституцией. В 1868 году в Санкт-Петербурге насчитывалось 145 домов терпимости и 16 тайных притонов. Под врачебным надзором находилось 2081 проституток. Славились публичные дома у Сенной площади, на Гороховой улице, в Щербаковом переулке, в домах Дероберти, Лермонтова, Вяземского. Для избранных имелись специальные зеркальные спальни с кроватью в центре - стоимость ночи 25 рублей. Можно "прикупить" и проститутку-мужчину - либо в качестве постельного "гайдука", либо как гомосексуального партнера. Но все же гомосексуализм был более редким явлением на Руси, чем за границей.