Страница 46 из 124
- Глущенков, вы ведете себя не как истинный еврей, а как пархатый жид из под Гомеля. Кто вам поверит, педерасту!? Она почти что зарыдала, но потом одумалась и сплюнула себе под ноги.
Все, буквально все, даже недавно поселившаяся в морге приблудная кошка, поняли, что сегодня особый день - день эмоциональных переборов и далеко идущих откровений.
Кошка выразила свое понимание буквально - она, словно пытаясь отмыть смущение, принялась усиленно умывать мордочку. Кстати, как только кошки, даже самые задрызганные и завалящие, приобретают постоянное, более-менее комфортное, жилье, они обязательно, и в первую очередь, наводят внешний лоск.
Муся, - так назвали этот серый комочек, - еще не остыла от страсти наводить порядок в своей природной одежде. Поразительно, что аристократ Граф принял ее, как родную. Видимо, он тоже умел проникаться состраданием. Лаковый коккер-спаниель предоставил ей кусочек своей лежанки, и она приняла его благородство, как должное, - как поведение просто цивилизованного существа, а не как барское снисхождение.
Он же, скорее всего, видел в ней ребенка, попавшего в силу жизненных обстоятельств в беду и решил протянуть лапу помощи и поддержки. Может быть, в нем проснулся инстинкт отцовства, который природа пока еще не дала ему реализовать.
Верещагин, - признанный мастер восточных единоборств и буддийской философии, - шире, чем обычно, приоткрыл глаза и взглянул на Музу с любопытством, в котором можно было угадать сомнение, выражаемое сакраментальной мужской фразой: "Интересно, если бы мы встретились лет пятнадцать тому назад - трахнул бы я тебя или нет!?"
Муза взглянула на него исподлобья и произнесла в пространство только одно решительное:
- Нет! - Как удалось ей угадать мысли Верещагина - остается загадкой восточной женщины.
Чистяков сам себе, внутренним голосом, ответил за Олега: "Конечно, трахнул бы, не удержался бы". Он уже был под впечатлением от происходящего, загипнотизированный проявлением откровенного женского темперамента, надумал углубиться в приятные воспоминания периода былой молодости, как вмешался в разговор Сергеев:
- Наша откровенная дружеская беседа приобретает все более и более интересные повороты. Вадик, без лукавства скажу вам: либо вы колетесь окончательно и тогда выходите от сюда живым, либо, сославшись на сильное наркотическое опьянение, мы вскрываем вас прямо сейчас - секционная свободна, инструменты готовы. В первые мгновения, вам будет больно, но затем наступит полнейшее выключение сознания. Я понятно объясняю для врача-диетолога, человека редчайшей профессии, Вадик.
Муза тоже вошла в роль и подыграла: она метнулась к входной двери и заперла ее на массивный засов. Затем стала лихорадочно вытаскивать из стеклянного шкафа с медицинскими инструментами разные ножи и ампутационные пилы - картина не для слабонервных.
Вадим Генрихович, конечно, понимал, что речь Сергеева - это буффонада, гротеск, рассчитанный на неискушенных. В таких речах, безусловно, больше юмора, чем страсти к шантажу. Но даже при полном понимании безопасности вид секционного стола, стеклянного шкафа, переполненного острыми ножами, пилами, зацепами, расширителями, бужами и прочей блестящей металлической прелестью, вызвал прилив кошмарной жути. Мороз и дрожь начали пробираться к позвоночнику и стволовому отделу мозга Глущенкова, глаза расширились. Подозрение переходило в уверенность: "Черт знает этих пьяных идиотов. Еще и вправду прижмут к секционному столу - мгновение и резкий разрез по Шору от горла до лобка".
Вадик неоднократно видел, как мастерски, молниеносно выполняет такую работу Чистяков и Сергеев. Ну, а Верещагин тоже отпетый бандит - ударом голой руки в мгновенье крушит доски, кирпичи, бетонные блоки. Трусливая мысль влезла в голову: "Хватит проводить разведку-боем, в последний раз выполняю задание командиров. Если выберусь отсюда - всех выведу на чистую воду, сдам главному врачу и сниму дружеское обличие! Сволочи, сволочи - все сволочи"! ...
Выскользнула еще одна тревожная мыслишка: "Что-то сегодня сильно повело, - добавили разбойники чего-то в алкоголь". Что-то врачебное всколыхнулось в Вадике: "Может быть, проводят премедикацию?.. далее полный наркоз и начнут расчленять. Будут продавать органы поштучно богатеям здесь и за границей"...
Над Вадиком нависло лицо Сергеева. Внимательные глаза заглядывали глубоко в душу. Вадим воспринимал его взгляд, как начинающийся гипноз, - он уже терял сознание.
Послышался отдаленный разговор:
- Зрачки расширены. Муза, стерва, ты не подсыпала ему клофелин в пойло? - это уже был энергичный вопрос Чистякова.
Сергеев вмешался с успокоительными речами:
- Миша, охолонись. Ну, не изверг же Муза. У Глущенкова банальный обморок - испугался основательно от угроз, немного перебрали с суггестией. Совесть не чиста, знает стервец, что за шпионаж вешают или расстреливают вот и поплыл стукач. Возможно, парадоксальная реакция на алкоголь, к тому же переволновался около жаркого мартена начальствующей пассии начинающий альфонс.
- Муза, неси нашатырь! И только не говори, что тебе жалко для такого говна даже аммиачной настойки.
Через некоторое время Глущенков был приведен в порядок, и с ним заговорили, как на настоящем следствии. Он, ослабленный недавним обмороком, поведал, как на духу, о том, что Эрбек уходит на повышение - в райздравотдел. Решается вопрос о приемнике и среди кандидатов рассматривается Глущенков, либо Записухина - нынешний начмед.
Из Глущенкова удалось выдавить и признание о дисциплинарных акциях, которые планируются против диссидентской компании, но он скрыл свою истинную роль в том процессе. Однако, о ней уже давно все догадались.
В конце допроса Сергеев посоветовал Вадику сделать развернутую электрокардиограмму; а еще лучше будет, если он найдет время показаться ему, как инфекционисту. Сергеев произнес эти слова, давая понять о существовании в них особого подтекста.
Глущенков Вадим Генрихович был отпущен с миром, но ему было заявлено, что поскольку он важное государственное лицо, на которое делает ставку верховное главнокомандование, то ему нет никакого резона так тесно общаться с челядью, особенно с имеющей диссидентский уклон в мыслях.