Страница 14 из 124
Вадик все внимательно выслушал и еще шире разинул рот. Остальные собеседники тоже зарядились новыми впечатлениями.
- Разбередили, коллега, вы старые душевные раны. Бог вам судья, прояснил свою позицию патолог и постарался несколько снизить накал патетики. - Но именно Господь с нас спросит сурово, если мы сейчас же, не сходя с места, не санируем душевные раны известным "компонентом".
- Михаил Романович, - обратился к маститому патологу ушлый диетолог, сдается мне, что пора подумать о пище мирской - о закуске. Идут ли мои предположения в ногу со временем, с грешными мужскими желаниями?
- Разговор о грехе будем вести в правильном, выверенном ключе, Вадя! попробовал перевести разговор в русло легкой скабрезности инфекционист, еще не остывший от ощущения триумфа.
- Но прежде позвольте наводящий вопрос: Вы, собственно, кто по сексуальной ориентации?
- Оставьте грязные намеки! - подхватил игру диетолог, отвечая с деланным возмущение. - Знаем мы ваши бяки-каки.
- Пошлость, между прочим, даже в малой дозе, никогда не украшала ученого, дорогой Александр Георгиевич! Это ваше вечное мнимое кокетство стоит у всех поперек горла. - продолжил Вадим. - Злые языки давно свидетельствует о вашем чрезмерном усердие по части применения психотерапии. Игра в раскованного человека тоже заводит вас слишком далеко.
- Говорят, что там, где необходимы решительные ударные дозы антибиотиков, вы используете ласковые слова. Вам удается даже дизентерию успешно лечить словом, а не левомицетином. Вы отказываетесь от зовиракса и заставляете страдальцев покрываться папулами и пустулами - следами страшной герпес-инфекции. При этом лопочите ласково словесные формулы, как старый добрый колдун.
- Вадик, что вы знаете о жизни ученых, о переживаниях загадочных людей, купающихся в фантазии, как в парном молоке. Они же все - не от миро сего. Оставьте их души в покое!
- Лучше блесните интеллектом, усильте впечатление - постарайтесь запомнить международные названия двух упомянутых лекарств - Chloramphenicol и Acyclovir. Ну, а что до ваши намеков и подозрений, дорогой коллега, то должен дать вам отчаянную отповедь: наши методы правые и мы победим! ударил теперь уже в свой набат инфекционист.
- Вадик, господин ученый патолог не даст мне соврать, - природа все еще состоит из загадок, конечно, для человека, наделенного пытливым умом. Судите сами: вы вспомнили вирусы, но забыли, что они состоят в самой интимной связи с нашим генофондом; забравшись в клетку, вирусы поедают что-то остающееся от хромосом, от их белковых фрагментов, либо сами подпитывают их своей плотью. Бактерии прячутся между клеток, в тканях, в органах, в полостях, - они тоже ведут неустанную работу, то ли по защите, то ли по обновлению организма. Посему, Вадик, не всех микробов нужно прихлопывать антибиотиками. А что касается вирусов, то такое усердие вообще, бесполезно, ибо нет для этого никаких средств. Вот и остается у врача одно лишь вещее слово, - им и лечим. Так, что твои подозрения о моем психотерапевтическом усердии справедливы. Но я хотел бы обратить тебя в свою веру.
- Однако, Вадик, сдается мне, что вами руководят иные помыслы, политические, идеологические. Кому вы служите, сын мой? Колитесь!
- Вы, господин, случайно не Владимир Ульянов-Ленин? Такая прыть трибуна! Я стал подозревать вас, Вадик, в серьезных идеологических связях с большевиками. Ответьте достойному собранию честно и принципиально на сей счет. Видимо, вы запрятали в подполье больничную парторганизацию, манкируете идеологией перестройки. Хотя процесс давно пошел и возврата к большевистским утопиям никогда не будет.
Дело в том, что врач-диетолог Вадим Генрихович Глущенков до перестроечного переворота с любовью и тщанием исполнял должность секретаря партийной организации больницы. На том поприще он попортил много честной, но блудливой крови, разбираясь в интимных связях своих коллег.
Кто в медицине без плотского греха? Давно социологическими и психологическими исследованиями прояснена ситуация в этой части: в медицинские вузы и училища стремятся поступить юноши и девушки с повышенной сексуальностью. Непреодолимый интерес к противоположному полу ведет их в дебри медицинской науки и клинической практики.
Но паршивец Глущенков основательно цеплял в былые застойные времена за жабры Александра Георгиевича Сергеева, когда тот возглавлял одно из самых больших отделений больницы - инфекционное. Сергеев был, по правде сказать, бабником, но дисциплинированным, не более и не менее того. При наличие массы свободных мельцеровских боксов со всеми удобствами, красавицами медсестрами и молодыми женщинами-врачами можно было подозревать заведующего отделением во всех грехах. Тем и занимались неумные головы и злые языки. Но абсолютная стерильность, тщательно контролируемая микробиологически и серологическими, была святою святых на отделении. Она создавала устойчивость к плотским соблазнам, хотя исключить симпатии виртуального качества было практически невозможно.
Воспитательный мордобой, который ему временами устраивали на партийном бюро чаще носил незаслуженный характер. Но он оставил неизгладимый след в его душе и памяти: его разрывал на части внутренний смех, с усилием сдерживаемый. Как бы в пику общественному мнению, Сергеев приобрел привычку подыгрывать под девианта. Нет-нет, да и прихватит, обнимет какого-нибудь мужичка за талию, многозначительно вперится взглядом в глаза молодого специалиста. Но это были лишь отвлекающие маневры - мистификации, которые, кстати, очень разжигали женский пол. Именно на последнее Сергеев всегда и расчитывал.
Вялые пассии в целях контр-компенсации начинали проявлять решительную активность к своему былому соблазнителю. Таким образом, как бы убивались два зайца: дразнился партком и воодушевлялся женский пол. Верхи не соглашались, а низы не хотели терпеть. Однако от серьезных занятий "женским вопросом" его всегда отвлекала наука. Конечно только она была его настоящей невестой, женой, любовницей, радостью и утехой.
Капитала на этом он не сделал ни политического, ни материального, но забавлял себя и отвлекал от "прозы жизни", видимо, основательно. После смерти первой жены в довольно молодом возрасте (30 лет) он тянул лямку воспитателя и кормильца двух детей и наука для него, бесспорно, была своеобразной отдушиной, а свальный грех - предметом здорового любопытства и сброса физической энергии.