Первое мая

- Ну, как, - продолжал тот, - у нас тут не слишком роскошные апартаменты, верно?

Эдит обвела глазами комнату.

- Нет, очень мило, - отвечала она. - А где вы держите бомбы?

- Бомбы? - повторил Бартоломью и расхохотался. - Это здорово - бомбы! Ты слышишь, Генри? Твоя сестра хочет знать, где мы прячем бомбы. Это здорово, а?

Эдит примостилась на краешке стола и сидела, болтая ногами. Брат присел рядом с ней.

- Ну, - спросил он с рассеянным видом, - как ты проводишь время в Нью-Йорке на этот раз?

- Ничего, неплохо. Я пробуду вместе с Хойтами в "Билтморе" до субботы. Приходи завтра, позавтракаем вместе.

Генри на минуту задумался.

- Завтра я, пожалуй, занят, - сказал он. - Да и не гожусь я для дамского общества.

- Ну что ж, - безмятежно согласилась она, - давай позавтракаем вдвоем.

- Идет.

- Я заеду за тобой в двенадцать.

Бартоломью явно не терпелось вернуться к своему столу, но он, должно быть, считал, что было бы не слишком учтиво уйти, не пошутив на прощание.

- Знаете... - неуклюже начал он.

Брат и сестра обернулись к нему.

- Знаете, у нас тут... нам тут не давали скучать сегодня вечером.

Мужчины переглянулись.

- Вам бы прийти пораньше, - продолжал, ободрившись, Бартоломью. - У нас тут был настоящий спектакль.

- В самом деле?

- Нам спели серенаду, - сказал Генри. - Какие-то солдаты собрались на улице и начали орать, глазея на нашу вывеску.

- Почему? - спросила Эдит.

- Толпа, - сказал Генри задумчиво. - Толпа всегда должна что-то кричать. У них не было предприимчивого вожака, а то бы они, пожалуй, ворвались сюда и кое-что здесь поломали.

- Да, - сказал Бартоломью, снова обращаясь к Эдит, - жаль, что вас не было.

По-видимому, эта реплика показалась ему достаточной, чтобы прикрыть отступление, и он сразу повернулся и отошел к своему столу.

- А что, все солдаты настроены против социалистов? - спросила Эдит. Они все время нападают на вас, да?

Генри надел козырек и зевнул.

- Человечество далеко шагнуло вперед, - сказал он беспечно, - но в большинстве своем мы еще дикари. Солдаты не знают, чего они хотят, что любят, что ненавидят. Они привыкли действовать большими группами, и им, по-видимому, необходимо как-то проявлять себя. Случайно это оказалось направленным против нас. Сегодня вечером по всему городу происходят беспорядки. Первое мая, видишь ли.

- А то, что здесь произошло, было серьезно?

- Нисколько, - сказал он пренебрежительно. - Часов около девяти вечера человек двадцать - тридцать остановились у нас под окнами и подняли бессмысленный вой.

- О... - Она решила переменить тему. - Ты рад меня видеть, Генри?

- Ну конечно.

- Что-то не похоже.

- Нет, правда.

- Ты, верно, считаешь, что я... что я никчемное создание. Этакий порхающий по жизни мотылек.

- Вовсе нет. Веселись, пока молода. В чем дело? Разве я кажусь тебе таким уж нудным ханжой?

- Нет... - Она замялась. - Но я вдруг подумала о том, как этот бал, на котором я сейчас была... насколько это несовместимо с тем, к чему ты стремишься. Это выглядит как-то странно, нелепо, не правда ли, - я там, на этом балу, а ты здесь, трудишься во имя того, что должно на веки вечные покончить со всякими такими вещами, как этот бал... если только твои идеи осуществятся.

- Я смотрю на это иначе. Ты молода и живешь так, как тебя научили жить, как тебя воспитали. Расскажи лучше, хорошо ли ты повеселилась?

Она перестала болтать ногами и слегка понизила голос:

- Я бы хотела, чтобы ты... чтобы ты возвратился в Гаррисберг и развлекся немного. Ты уверен в том, что ты на правильном пути?..

- У тебя очень красивые чулки, - перебил он ее. - Что это за чулки такие удивительные?

- Они вышитые, - отвечала Эдит, поглядев на, свои ноги. - Прелесть, правда? - Она приподняла юбку, обнажив стройные, обтянутые шелком икры. Может, ты не одобряешь шелковых чулок?

Он пристально поглядел на нее, и в его темных глазах промелькнуло раздражение.

- Ты, кажется, стараешься изобразить дело так, будто я осуждаю тебя, Эдит?

- Вовсе нет.

Она умолкла. Бартоломью что-то проворчал. Эдит оглянулась и увидала, что он вышел из-за стола и стоит у окна.

- Что там такое? - спросил Генри.

- Какие-то люди, - сказал Бартоломью и прибавил, помолчав: - Да сколько их! Приближаются сюда со стороны Шестой авеню.

- Люди?

Толстяк уткнулся носом в стекло.

- Солдаты, черт побери! - воскликнул он. - Я так и думал, что они вернутся.

Эдит соскочила со стола и, подбежав к окну, стала рядом с Бартоломью.

- Да их там уйма! - вскричала она. - Подойди сюда, Генри.

Генри снял козырек, но не двинулся с места.

- Может, лучше потушить свет? - предложил Бартоломью.

- Нет, они сейчас уйдут.

- Они не уходят, - сказала Эдит, глядя в окно. - И не думают уходить. Их все больше и больше. Смотрите, сколько их там - на углу Шестой авеню!

В желтых лучах уличных фонарей, отбрасывавших синие тени, было видно, как противоположный тротуар заполняется людьми. Большинство из них были в форме, - одни трезвые, другие сильно на взводе, - и над всей этой толпой стоял глухой гомон, а порой раздавались нечленораздельные выкрики.

Генри встал, подошел к окну, и, когда его высокий силуэт отчетливо вырисовался на светлом фоне, голоса, доносившиеся с улицы, мгновенно слились в неумолчный вой и оконное стекло задребезжало под ударами запущенных в него папиросных коробок, окурков и даже мелких монет. В парадном повернулась, вращающаяся дверь, и шум ворвался на лестницу.

- Они поднимаются сюда! - вскричал Бартоломью.

Эдит взволнованно повернулась к брату.

- Они идут сюда, Генри!

Снизу из вестибюля теперь уже отчетливо доносились крики.

- ...к черту социалистов!

- Большевистские прихвостни!.. Немцам продались!

- Они на втором этаже! Пошли!

- Мы им покажем, этим...

Дальше все промелькнуло, как в страшном сне. Эдит показалось, что крики обрушились на них, словно град из тучи: по лестнице загрохотали десятки сапог. Генри схватил ее за руку и увлек в глубь комнаты. Дверь распахнулась, и в комнату ворвались какие-то люди - не вожаки, а те, что случайно оказались впереди.

- Здорово, большевичек!

- Заработался небось?

- Ишь ты, с девчонкой! Будь ты проклят!