Гитлер и Гитлер

Парикмахер. Да, мой фюрер!

Гитлер. Руки должны быть не только сильными. Они должны быть аккуратными, ухоженными… У германских рабочих должны быть широкие, твердые ладони… Но у них не должно быть грязи под ногтями! Ни за что! Никогда!.. (Уходит.)

Парикмахер. Мои руки… Мои руки… – они действительно бледные… Мне стыдно в этом признаться… Мне стыдно признаться в этом даже самому себе. Но… Мой дедушка был словаком… Да – мой дед был словаком. И он называл меня не так, как зовут меня сейчас… Он называл меня не Фриц. Он называл меня Франтишек… Я носил короткие штанишки… Мне казалось, что у меня слишком толстые бедра… У меня, на самом деле, были слишком толстые, жирны бедра… Я завидовал своим ровесникам, – мальчишкам. У которых были нормальные, узкие бедра… Я смотрел на бедра окружавших меня детей и сравнивал… Я так устал от этого! Устал всё время сравнивать… Сравнивать себя и других… Один раз я сделал подлость… Я совершил эту подлость в детстве, – это была маленькая, детская подлость, – но я… Мне это никак не дает покоя!.. У моего друга, Гюнтера, дома был маленький цыпленок, – курочка… Гюнтер любил его, – он играл с ним и приглашал меня к себе в дом – чтобы мы поиграли с этим цыпленком вместе… Мне казалось, что с появлением этого цыпленка между мной и Гюнтером как-то всё разладилось… Мне казалось, что раньше между мной и Гюнтером отношения были совсем другие – намного лучше!.. Мне казалось, что Гюнтер стал относиться к своему цыпленку так же, как он когда-то относился ко мне… И вот однажды… Один раз, когда Гюнтер позвал меня к себе домой и мы стали вместе, вдвоем играть с цыпленком… Мы заставляли его ходить по маленькому самодельному мостику, который мы сделали из школьной линейки… И вот, – когда мы были особенно увлечены этими похождениями цыпленка по узкой линейке, Гюнтера вдруг позвала его мама. Она звала его из другой комнаты. Гюнтер ушел… Я взял цыпленка… У меня были не только крупные ноги, бедра. У меня всегда были крупные, большие руки… Дедушка брал мои руки, мял их, гладил и тихо повторял: «Ты родился сильным человеком, Франтишек!..» Так вот – я взял этого маленького цыпленка, – птичку моего друга Гюнтера… И я сжал его в своих руках!.. Я сжимал его и говорил себе… Вернее, я даже ничего не говорил, – слова сами звучали у меня в голове. Эти слова произносились голосом моего дедушки, словака… Я сжимал горячее, пушистое тельце – которое, как могло, старалось сопротивляться мне, моим большим рукам, – я сжимал, то, что было у меня в руках, и тихо повторял: «У тебя сильные руки, Франтишек!.. У тебя сильные руки…» Когда я разжал руки… в них лежал цыпленок. У него были закрыты глаза. Он был мертв… Я сказал Гюнтеру, что он подавился зернышком, пшеном – которое было рассыпано в углу, рядом с крышечкой от мыльницы, наполненной чистой водой… И тут… Как раз в этот момент в дом Гюнтера и его родителей вошел мой дед… В руке у деда была суковатая палка, покрытая темным лаком… Эту трость он сделал для себя сам, – своими руками… Он вошел и сказал… Я до сих пор не могу об этом вспоминать!.. Он сказал: «Собирайся, Франтишек. Пошли домой…» И вот сейчас я смотрю на свои руки… И мне кажется… Я не понимаю: почему они стали такими бледными?.. Они до сих пор – сильные и большие… Но они… они действительно кажутся мне… бледными… У них под ногтями… грязь!.. Слишком много грязи!.. И они… бледные!.. До ужаса, до… слез… бледные!.. И большие…

Гитлер и Повар

Гитлер. Надеюсь, ты не забыл: я не ем мяса…

Повар. Нет, мой фюрер!.. Я об этом помню всегда!

Гитлер. Мясо… Почему столько людей едят мясо?.. Откуда эта тяга к… трупам, мертвечине?.. Ведь это патология – если разобраться… Ты можешь мне ответить, почему все едят мясо?.. Ты ешь мясо?..

Повар. Да, мой фюрер. Ем.

Гитлер. И в тебе нет брезгливости?.. Ты не замечаешь, что мясо – его вкус, – что это отдает трупом?..

Повар. Нет, мой фюрер… Увы, – нет.

Гитлер. Это плохо. Это… очень плохо…

Повар. Да мой фюрер… Увы, – да.

Гитлер. Тебе должно быть известно… Я должен рассказать тебе, – посвятить тебя… Чтобы ты в следующий раз… Чтобы ты знал… Ты знаешь, как легко и быстро гниет труп – человеческое тело?..

Повар. Нет, мой фюрер.

Гитлер. Слушай… Летом, на открытом воздухе или в помещении с комнатной температурой… На мертвом теле появляются такие… грязно-зеленые пятна… Они появляются уже на второй день после смерти… Сначала зелень окрашивает только живот. Потом, через неделю, зелень покрывает всю кожу, – лицо… Трупы на этой стадии почти не отличаются один от другого. У них одинаковые лица… Ты представляешь себе?..

Повар. Да, мой фюрер.

Гитлер. На вторую неделю из носа и изо рта начинает выделяться красноватая жидкость… У которой очень – очень! – неприятный запах… Заметь!.. Потом под кожей начинают вздуваться такие… большие пузыри, – которые наполнены мерзким, вонючим гноем!.. Ногти, волосы, зубы – если их легонько – очень тихо – потянуть… – всё это отваливается и выпадает совершенно без всяких сопротивлений… Тебе еще хочется есть мясо, мой друг?.. Как насчет жареной, пузырящейся колбаски на сковороде?!..

Повар. Нет, мой фюрер!..

Гитлер. А?!.. Что?!..

Повар. Спасибо, мой фюрер!..

Гитлер. Что?!..

Повар. Я знаю… – я был не прав!..

Гитлер. Но я еще не всё тебе рассказал… Слушай дальше… Ведь существуют еще и мухи, – насекомые… Вот кто с удовольствием питается нашими трупами… Поэтому мух нужно убивать уже сейчас, при жизни… Мухи – как евреи… Евреи и мухи… – это зараза, болезнь!.. Они откладывают свои мерзкие яйца в глазах трупа, в носу, во рту… – если он открыт!.. Уже на второй день – там же: в глазах, во рту – можно увидеть, как эти яйца постепенно превращаются в белые личинки, – червей. Которые, каждый день питаясь трупом, к концу второй недели вырастают до полутора сантиметров в длину!.. И при благоприятных условиях – при тепле, солнце (которые мы все так любим!) – личинки мух могут полностью обглодать труп взрослого человека, – оставить только скелет, кости – всего лишь за какие-то 30–35 дней… Это – непостижимо!.. Но это так… Сегодня у меня соберутся гости… Приготовь что-нибудь… мясное… Полагаюсь на твою кулинарную фантазию.

Повар. Спасибо, мой фюрер!.. Я рад служить!..

Гитлер. Ну… Не стоит… Пойди, съешь лучше… жареной печени…

Повар. Нет, мой фюрер! Спасибо!.. Отныне я, как вы… Я больше не ем мяса!..

Гитлер. А ты знаешь… – я все-таки хочу, – я настаиваю: пойди, принеси сюда… много мяса, белого вина – и ешь…

Повар. Но, мой фюрер…

Гитлер. Это – приказ…

Повар. Мой фюрер…

Гитлер. Что?! Что такое?!.. Ты – еврей?! Нет?!..

Повар. Нет!.. Мой фюрер…

Гитлер. Тогда – если ты не еврей – почему ты отказываешься есть мясо, – которое еще совсем недавно ты пожирал, – поглощал с такой… готовностью; аппетитом; жадностью?!.. Почему, – отчего ты так быстро меняешь свои убеждения?!.. Нет, – ты еврей, – ты самый настоящий… Иудей!.. Твой нос!..

Повар. Мой фюрер…

Гитлер. Твой нос!.. Твои… загибающиеся – слишком смуглые, слишком… изящные ресницы… глаза!.. Ты… Я…

Повар. Но, мой фюрер…

Гитлер. Вон! Вон!.. Подлая, лживая… Лживая еврейская свинья!.. Зараза!.. Мерзость!.. Вон! И сейчас же вернуться с полным блюдом копченого – жареного… тушеного мяса – трупа!.. И бутылку белого вина!.. Вина, я сказал!..

Повар исчезает.

Гитлер. Мне долго пришлось идти к вегетарианству… Во-первых, у меня начались проблемы с поджелудочной железой… Вечерами – когда я трудился, писал и размышлял при свете ночной лампы, – меня мучила изжога. За окном кричали сверчки… В детстве с остальными мальчишками я ходил купаться на озеро… Там, где я жил, было небольшое озеро… Однажды кто-то из нас поплыл к другому берегу. По берегам росла осока, камыш… Мы купались обнаженные, – совершенно естественные… Проплывая, он – тот, кто плыл на другой берег – увидел какой-то предмет, который качался на поверхности воды. Это было похоже на буй… Это оказалось утопленником. Его головой… Мы стали подплывать к нему и смотреть… Никто из нас не хотел плыть туда. Но никто не хотел показать, что он трусит… Мы плавали рядом. Под водой было видно раздувшееся тело, живот… Челка – волосы – колыхались… Я нарочно не хотел смотреть в лицо. Когда мой взгляд доходил до лица, и я начинал различать что-то такое фиолетовое, почти лишенное формы, – я тут же закрывал глаза… Я думаю, никто из нас не хотел плавать там, рядом с этим раздувшимся телом. Но мы продолжали плавать, отфыркиваться и всем своим видом показывать, что нам всё равно, что мы нисколько не боимся… Я ел сухую, полукопченую колбасу; я давился не прожаренными как следует котлетами в общественных столовых – и я всегда страдал изжогой. И отвращением!.. Это были тяжелые времена… Это было время становления… Я стал презирать людей, которые с такой жадностью набрасывались на мясо. Я чувствовал в себе какой-то аристократизм, – какое-то… пищевое превосходство. Когда я перешел к вегетарианству… Мне нравилось думать, что хоть в чем-то, – хотя бы в такой малости я превосхожу тех, кто рядом со мной… Но, честное слово, я никак окончательно не могу уйти от этого! Мне всё время хочется мяса!.. Я вижу этих людей – как переваливаются складки на их бритых затылках, шеях, когда они едят, – и я… Неужели я всего лишь – пошлое, грубое животное?!.. Неужели я никогда не смогу стать тем… кем мне предназначено быть!?..