Притча

- Насчет отсрочки, - сказал третий. - Они не посмеют казнить нас, пока эта стряпни не будет съедена. Подобным оскорблением тому, что мы считаем первым из искусств, возмутилась бы вся нация. Как вам понравится такая мысль? Мы разделим жратву, будем есть поодиночке, каждый в определенный час, это тринадцать часов; и благодаря этому проживем", почти до завтрашнего полудня...

- ...когда нам снова подадут еду, - сказал другой, - мы оставим ее на обед, а обед на завтрашний вечер...

- ...и будем есть, пока не состаримся до того, что уже не сможем есть...

- Тогда пусть и расстреливают нас. Кто против? - сказал третий. - Нет. Эта сволочь сержант явится сюда сразу же после кофе с наряженной для расстрела командой. Вот увидите.

- Нет, попозже, - сказал первый. - Ты забыл, что мы считаемся и с первой из добродетелей. С бережливостью. Они подождут, пока мы переварим еду и испражнимся.

- Зачем это им? - спросил четвертый.

- Удобрение, - сказал первый. - Вообразите себе уголок того огорода, удобренный концентратом нашей жратвы...

- Навозом изменников, - сказал четвертый.

У него было неистовое и мечтательное лицо мученика.

- В таком случае не будут ли маис, фасоль, картофель расти в обратную сторону или хотя бы прятать голову, если не смогут скрыть ее в земле? сказал второй.

- Перестаньте, - сказал капрал.

- И не только уголок того огорода, - сказал третий. - Падаль, которую мы завтра завещаем Франции...

- Перестаньте! - прикрикнул капрал.

- Христос отпустит нам грехи, - сказал четвертый.

- Прекрасно, - сказал третий. - Мы тогда сможем наведаться к нему. Ему незачем бояться мертвецов.

- Угомонить их, кап? - спросил бретонец.

- Будет вам, - сказал капрал. - Ешьте. Потом до самого утра будете жалеть, что нечего положить на зуб. Отложите свою философию до того времени.

- Тоже мне остряк, - сказал третий.

- Тогда мы будем голодными, - сказал первый.

- Или страдать несварением, - сказал третий. - А за сегодняшний вечер мы слышали не так уже много веселого.

- Будет, - сказал капрал. - Сколько можно говорить? Что лучше: или пусть брюхо заявит, что ему достаточно, или придет сержант и заявит, что ужин окончен?

И все снова принялись есть, кроме сидящего слева от капрала, который вдруг остановил нож с порцией еды на полпути ко рту.

- Полчек не ест, - сказал он. - И даже не пьет. В чем дело, Полчек? Боишься, что навоняешь, не добежав до уборной, и нам придется спать в этой вони?

Человек, к которому он обращался, сидел рядом с капралом справа. У него было умное, почти красивое солдатское лицо, самоуверенное, но не высокомерное, бесстрастное, спокойное, и, лишь внезапно уловив его взгляд, можно было заметить, как он встревожен.

- Видно, день отдыха в Шольнемоне не пошел на пользу его животу, сказал первый.

- Зато coup de grace {Удар милосердия (фр.).} старшины завтра утром пойдет, - сказал четвертый.

- Надеюсь, он избавит вас от беспокойства, почему я не ем и не пью, сказал Полчек.

- В чем дело? - спросил у него капрал. - В воскресенье вечером, перед выступлением на передовую, ты ходил в санчасть. Еще не поправился?

- Отвяжитесь от меня, - сказал Полчек. - Разве это тема для разговора? В воскресенье вечером у меня заболел живот и болит до сих пор, но я не жалуюсь. Я не собираюсь набивать себе брюхо, а некоторые простаки этим пользуются.

- Ты не намерен это сделать темой разговора? - спросил четвертый.

- Постучи в дверь, - сказал капрал бретонцу. - Передай сержанту, что у нас больной.

- Кто делает это теперь темой разговора? - обратился Полчек к капралу, прежде чем бретонец успел шевельнуться. И поднял свой наполненный стакан.

- Давай выпьем, - сказал он капралу. - До дна. Если, как говорит Жан, моему животу вино придется не по вкусу, то завтра утром старшина опорожнит его своим пистолетом.

И обратился ко всем:

- Давайте выпьем. За мир. Разве мы не добились в конце концов того, чего добивались четыре года? Пьем, - резко сказал он, повысив голос, в его лице, взгляде, голосе на миг появилась какая-то горячность. И тоже самое чувство, сдержанная горячность, появилось во всех лицах; все подняли свои стаканы, кроме одного - четвертого человека с лицом горца, пониже всех ростом, в его лице появилось какое-то страдание, почти отчаяние, он резко приподнял свой стакан, но не донес до рта, не выпил вместе со всеми; когда те опорожнили свои причудливые, несуразные бокалы, со стуком поставили их и снова потянулись к бутылкам, в коридоре послышались шаги, лязгнула дверь, и вошел сержант со своим солдатом; в руке у сержанта была развернутая бумага.

- Полчек, - сказал он.

На секунду Полчек замер. Потом тот, что не стал пить, конвульсивно дернулся, и, хотя, он тут же застыл, когда Полчек поднялся, они оба какой-то миг были в движении, и сержант, собиравшийся что-то сказать Полчеку, промолчал и посмотрел сперва на одного, потом на другого.

- Ну? - сказал он. - Который? Вы что, не знаете своих фамилий?

Никто не ответил. Все, кроме Полчека, глядели на того, кто не пил.

- Ты знаешь своих людей? - спросил сержант у капрала.

- Полчек - вот он, - сказал капрал, указав на него.

- Так что же он?.. - сказал сержант и обратился к другому: - Как твоя фамилия?

- Я... - произнес тот и снова, в страдании и отчаянии, торопливо огляделся, не глядя ни на кого и ни на что.

- Его фамилия... - сказал капрал. - У меня его документы...

Он полез в карман мундира и достал грязную, обтрепанную бумагу, очевидно, назначение в полк.

- Пьер Бук.

И назвал какой-то номер.

- В этом списке никакого Бука нет, - сказал сержант. - Как он попал сюда?

- Понятия не имею, - сказал капрал. - Как-то затесался к нам в понедельник утром. Никто из нас не знает никакого Пьера Бука.

- Чего же он молчал раньше? - спросил сержант.

- Кто бы стал его слушать? - ответил капрал.

- Это правда? - спросил у того сержант. - Ты не из их отделения?

- Ответь, - сказал капрал.

- Нет, - прошептал тот. Потом громко сказал: - Нет!

Он нетвердо поднялся.

- Я не знаю их! - сказал он, пошатываясь, и чуть не упал навзничь через скамью, словно от удара, но сержант поддержал его.

- Майор разберется, - сказал сержант. - Дай сюда бумагу.