Страница 13 из 24
Всего же к середине ХХ века роман переведут как минимум на полтора десятка европейских и азиатских языков.
А вот с киноверсиями «Войны миров» сперва не заладилось. Хотя права на экранизацию были проданы еще в середине 20-х годов, во времена «Великого немого», при жизни Уэллса киноверсия романа так и не появилась (технически это оказалось сложновато). Зато вошла в историю заокеанская радиопостановка (1938) Орсона Уэллса по мотивам книги. В том, что действие перенесли из Англии в Америку, не было особой новизны: еще в двух первых «пиратских» изданиях романа в Соединенных Штатах (конец 1890-х годов) сюжет разворачивался – соответственно – в окрестностях Нью-Йорка и Бостона. Новым было то, что в радиоспектакле повествование преподносилось в форме репортажей, и многие американцы, сидевшие у приемников, восприняли фантастику всерьез. А первая экранизация романа вышла только в 1953 году – американский фильм Байрона Хэскина (1953). Картина «Война миров» получила премию «Оскар» за спецэффекты, но постановщик отказался от боевых треножников, заменив их (в духе времени) летающими тарелками. Неплохой телесериал с тем же названием (США – Канада, 1988–1990) отошел совсем уж далеко от первоисточника; авторы взяли лишь голую идею борьбы с пришельцами, а остальное дофантазировали.
Самая масштабная на сегодня экранизация книги – двухчасовая лента Стивена Спилберга (2005) с бюджетом 132 миллиона долларов. Согласно сценарию, визит инопланетян был не первым: явившись к нам миллионы лет назад, они закопали боевые треножники. Нынешним гостям (к Марсу не имеющим отношения) остается раскопать оружие, припрятанное предками, и использовать. Главный герой – не философ-англичанин, как у Уэллса, а американский крановщик Рей Феррир (Том Круз). Он пытается уберечь своих детей от врага и доставить их к маме. Финал, где пришельцы – в соответствии с замыслом Уэллса – умирают от земной заразы, наталкивает зрителей на оптимистическую мысль: люди – уникальное явление природы. Если кто и может выжить на негостеприимной Земле, так только мы. Остальным лучше держаться от нашей планеты как можно дальше.
Война с саламандрами
Фантастический роман чешского писателя Карела Чапека «Válka s mloky» был создан в 1936 году и считается одной из наиболее заметных сатирических антиутопий (см.) первой половины ХХ века. На русском языке роман появился уже через два года после выхода на чешском. Автор «Войны с саламандрами» корректирует реальность лишь одной поправкой: среди видов саламандр есть один (Andrias Scheuchzeri), представители которого гораздо крупнее остальных, ходят на двух ногах и проявляют признаки разумных существ. По сюжету, вид «другой саламандры» был обнаружен на одном из островов только в прошлом столетии, и человечеству пришлось решать, как ему строить отношения с Andrias. Конечно же, представители вида Homo sapiens выбрали наихудший вариант, что в итоге привело к всемирной катастрофе.
«Война с саламандрами» была не первой из чапековских антиутопий, повествующих о событиях всемирного масштаба. Еще в 1922 году увидел свет роман «Фабрика Абсолюта», тоже построенный всего на одном допущении: изобретен «карбюратор», который позволяет превращать уголь в энергию без остатка и высвобождает Абсолют – Бога, растворенного в материи. Освобожденный Дух Святой начинает творить прекрасные чудеса, из-за которых люди в конце концов передерутся между собой. Примечательно, что «Фабрика Абсолюта» была переведена на русский язык только спустя 45 лет после выхода. Вероятно, идеологов долго смущало, что роман может быть прочитан как издевка над нашими представлениями о коммунизме. Ведь Абсолют оказывается необыкновенно работоспособным: он впрягается в плуги, ворочает маховики на фабриках, печет булочки и штампует гвозди, то есть, по сути, приближает «царство всеобщего изобилия». А результат ужасен: перепроизводство, безработица, бунты. Впрочем, и теперь, когда идея построения коммунизма перестала быть актуальной, роман переиздается в России нечасто: сегодня в нем можно увидеть насмешку над нашими попытками «переманить» Бога на свою сторону, чтобы он решил наши проблемы. Неужели у нас и впрямь верят, что безграничные преференции священнослужителям с их фабричками по производству елея приблизят к утопии?..
Однако вернемся к «Войне с саламандрами», где автор продолжает тему, начатую в «Фабрике Абсолюта». Появление нового вида двуногих и двуруких существ, способных к быстрому воспроизводству, тоже поначалу выглядит джекпотом для человечества: нас вот-вот ждет изобилие – изобилие почти бесплатной рабочей силы. Сотни тысяч Andrias Scheuchzeri могут добывать жемчуг, обустраивать морское дно, работать на фабриках. Надо лишь изучить новый вид, чтобы легче его приручить. Чапек с комической серьезностью пародирует научные описания, статьи в энциклопедиях, газетные призывы и голливудские кинофильмы. Его «обоснование» существования разумных саламандр сделало бы честь самому добротному роману в жанре научной фантастики (см.). Но чапековские саламандры – конечно же, люди. Путем несложного иносказания удалось воплотить мечту нынешних рекламщиков, пиарщиков, социологов и политиков о создании «среднего гражданина», этакой «чистой доски», на которой можно изобразить все, что заблагорассудится. Человека-саламандру можно увлечь куда угодно, прельстить любым лозунгом – лишь бы выкрикнуть его погромче.
Саламандра – человек толпы: сегодня он может поаплодировать пацифистам («Саламандры, долой оружие!»), а назавтра он с такой же легкостью поддержит нацистов («Саламандры, вышвырните евреев!»), он прислушивается к любым обращениям и особенно радуется, услышав: «Товарищи саламандры!» Закономерно, что все заканчивается почти повсеместной гибелью Homo sapiens под напором саламандр. Иного и быть не может, если делаешь ставку на «среднего человека» и видишь в нем только послушный объект пропаганды. Оставив благородное дело воспитания до лучших времен, а пока угождая нехитрым амбициям толп, власть имущие в конце концов пробудили в саламандрах то, чего страшились, – ощущение безнаказанности. В результате жертвами стали все. Печальный финал, но и закономерный.
Время учеников
Фантастический проект (1996–2009) осуществлен литературным менеджером Андреем Чертковым в рамках межавторского цикла. Идея внешне выглядела перспективной. Мир Стругацких, утверждал Чертков, настолько детально прописан, что сделался уже почти реальным обжитым уголком Вселенной. И, раз так, глупо не пустить туда посторонних жильцов – благо места хватит на всех. Фантастам было предложено сочинить тексты a la Стругацкие: либо продолжения известных вещей, либо вариации на какую-нибудь из «стругацких» тем, с привлечением уже готовых персонажей. Так появился первый сборник «Время учеников», изданный петербургской «Terra Fantastica» и московским «АСТ».
С точки зрения коммерции начало проекта было успешным, с точки зрения литературы – сомнительным. Если вынести за скобки повесть Михаила Успенского «Змеиное молоко» (перевертыш «Парня из преисподней») и статью Вадима Казакова «Полет над гнездом лягушки» (публицистика на тему повести «Волны гасят ветер»), мы обнаружим в остатке сочинения двух разновидностей. Либо это школьнические упражнения в имитации стиля мэтров, но без адекватного сюжетного «наполнения» (тексты Анта Скаландиса, Сергея Лукьяненко и др.). Либо досадные попытки надрывной полемики с мэтрами. К последним отнесем и «Трудно стать богом» Вячеслава Рыбакова, который умудрился превратить свою версию повести «За миллиард лет до конца света» в очередное «доказательство» заговора темных потусторонних сил против народа-богоносца…
Второй том мало что добавил к первому: попытки уязвить литературных учителей (времен 1950–1960-х) с позиций дня сегодняшнего остались, бесспорно, преобладающим стимулом для многих «учеников». Особенно нелепым выглядит кокетливое эссе Эдуарда Геворкяна «Вежливый отказ» – о том, почему он, Геворкян, отказался продолжить «Страну багровых туч». (Нет, не по соображениям этики. Автору просто стало неохота воплощать на бумаге свои буйные – следует подробная роспись – замыслы.) В третьей книге присутствовала та же тенденция. Авторы клялись в верности «духу Стругацких», уснащая свои сочинения чужими именами и заемными реалиями, и одновременно пытались объяснить мэтрам, как нужно «правильно» строить сюжет. Уже знакомое стремление вывернуть наизнанку миры Стругацких, выявить гадкое нутро некогда положительных героев родило на свет, к примеру, «Посетителя музея» Александра Хакимова (совестливый охотник из «Возвращения» превращен в убийцу-ксенофоба).
Антиутопия
В произведениях этого жанра фантастики (он же – дистопия, то есть Dystopia, «плохое место») авторы описывают общество, где доведены до логического предела негативные тенденции его развития – либо те тенденции, которые считает негативными сам фантаст.
Наиболее известные литературные антиутопии ХХ века: «Железная пята» (The Iron Heel, 1908) Джека Лондона и «Спящий пробуждается» (The Sleeper Awakes, 1910) Герберта Уэллса, где описана победа олигархии и тирании; «Мы» (1920) Евгения Замятина и «О дивный новый мир» (Brave New World, 1932) Олдоса Хаксли, где социум жестко унифицирован (у Замятина люди не имеют даже имен, только номера). «Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека – вечно», – читаем у Джорджа Оруэлла в романе-предупреждении «1984» (1948), где людей превратили в нерассуждающие винтики государственного механизма. В 1956 году роман Оруэлла был впервые экранизирован, а еще через десять лет Франсуа Трюффо снял картину по мотивам антиутопии Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту» (Fahrenheit 451) – о мире, где чтение книг считается предосудительным, а хранение – преступным.
В 1984 году появилась вторая экранизация Оруэлла, годом позже – кафкианская «Бразилия» (Brazil) Терри Гиллиама – фильм, где карательную функцию выполняет Министерство информации. Из фильмов на ту же тему, снятых уже в XXI веке, назовем «Эквилибриум» (Equilibrium, 2002) Курта Виммера: вновь диктаторский режим, при котором проявление эмоций считается преступлением. И поскольку эмоции под запретом, запрещено и искусство – картины, литература, музыка. Когда в самом начале фильма Виммера из огнеметов сжигают «Джоконду», переклички с Брэдбери очевидны. Мир, оставшийся без чувств, обречен на скорое вымирание. Одна надежда – на тех немногих, кто не желает мириться с фантазмами, рожденными в головах политических безумцев…
Антиутопия – материализовавшийся кошмар, и пути к нему неисповедимы. Человек Запада привыкал жить в комфортном мире устойчивых социальных институтов и умных механизмов. При малейшем сбое человек этот тут же оказывался «голым на голой земле». Символом такого кошмара еще в начале XX века стала повесть Эдуарда Моргана Форстера «Машина останавливается» (The Machine Stops, 1909), в которой автоматическая система поработила людей и люди ей подчинились ради стабильности. И если царь-машина выйдет из строя, жизнь на Земле может обрушиться в хаос. Пример подобного рода демонстрировал уже в начале 60-х известный создатель психоделических фантазий Филип Кендред Дик, у которого в романе «Молот Вулкана» (Vulcan’s Hammer, 1960) человечество, разбив верховный компьютер, сразу возвращалось едва ли не в первобытное состояние. С другой стороны, беда могла таиться не только в отказавших технологиях. Всякий серьезный сбой в работе любой из отраслей социальной сферы (полиции, адвокатуры, страховой медицины и пр.) приводил к практически аналогичным роковым последствиям – вспомним хотя бы «Стальной прыжок» (Stälspranget, 1968) шведского писателя Пера Вале.
Иногда мир быстро приходит в упадок из-за природных катаклизмов, пандемий или ядерной катастрофы (см. Постапокалиптика литературная, Фильмы-катастрофы), но нередко писатели обходятся без мировых войн и сверхъестественных причин, вроде превращения людей в зомби. «Механизм» развития событий ярче всего описан в нефантастическом романе «Повелитель мух» (Lord of the Flies, 1954) Уильяма Голдинга: дети, оставшись без наставников и благ цивилизации, исторгают умников и превращаются в дикую стаю…
«Восемь миллионов жителей тут же принялись затаптывать друг друга насмерть на мостах и в туннелях. Выжившие рассеялись за городом – словно саранча, словно полчища чумных крыс. Они заражали воду. Распространяли брюшной тиф, дифтерит, венерические болезни. Кусали, рвали, убивали, грабили, насиловали. Питались дохлыми собаками и трупами детей… То же самое происходило в Чикаго, Детройте, Вашингтоне, Лондоне, Париже, Бомбее, Шанхае, Токио, Москве, Киеве и Сталинграде – в каждой столице, в каждом промышленном центре, на каждом железнодорожном узле, во всем мире. Цивилизация была разрушена без единого выстрела. Не могу понять: почему военные считают, что без бомб не обойтись?»
Эта цитата из позднего романа уже названного Олдоса Хаксли «Обезьяна и сущность» (Ape and Essence, 1948) демонстрирует еще один вариант катастрофы, к которому в последние десятилетия все чаще обращаются отечественные фантасты. Социальная напряженность, экономическая нестабильность, какая-нибудь изнуряющая региональная «спецоперация», буйство стихий, паника – все это, по мнению наших авторов, годится в качестве первотолчка для «бунта бессмысленного и беспощадного», царства хаоса и следующей за ним тоталитарной диктатуры. В антиутопиях, впрочем, далеко не всегда описывается разрушение материальной среды, но всегда – тотальное разрушение моральных основ цивилизации.
Обратим внимание: для нашего общества феномен «остановившейся машины» не был вообще никаким феноменом. Авария любого уровня (кроме, пожалуй, чернобыльской) с какого-то времени стала у нас восприниматься общественным сознанием как явление почти заурядное, совсем не апокалиптическое и даже малоинтересное. В 1989 году Александр Кабаков опубликовал в перестроечном «Искусстве кино» прогремевшую на всю страну повесть «Невозвращенец» – о мрачном грядущем, ожидающем СССР. Не техногенные катастрофы, по Кабакову, станут причиной бед: советскую державу подточит экономический коллапс, а обрушит военная диктатура. Генерал Панаев, взяв власть, не сможет ее удержать, и из щелей полезет всякая мразь: вооруженные бандиты с убеждениями, отвязавшиеся борцы за равенство и просто громилы. Право силы победит силу права, начнется дробление империи, процесс станет неуправляемым. Рядовые обыватели будут запасаться питьевой водой и оружием, учиться переходить улицы бегом и палить во все непонятное – на всякий случай…
Как видим, здесь впервые очерчен абрис «антиутопии по-русски». При этом дискомфортный мир у нас воспринимается как данность: его нельзя изменить и надо лишь приспособиться наилучшим образом. Масштабы описанных бедствий в различных произведениях – в зависимости от конкретных авторских задач – могут варьироваться. В тех случаях, когда «вялотекущая катастрофа» незаметно смыкается с повседневной реальностью, а настоящее плавно переходит в будущее, само понятие «антиутопия» отступает. Как замечал Юрий Трифонов, «когда течешь в лаве, не замечаешь жара».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.