Страница 5 из 20
Томас надежно зафиксировал коляску на месте, проверил, чтобы дождь не попадал на детей, а потом встал у поручней и отдался воле воды и ветра. Внезапно на него навалилась необъяснимая тоска и ощущение утраты, как будто он лишился чего-то очень дорогого.
«Солоноватая вода, – подумал он. – Ее вкус».
Томас вырос с ней. Она являлась частью его системы ценностей. Чистая и прозрачная вода не только служила напоминанием о детстве, летних днях, проведенных рядом с ней. В Ваксхольме, где он жил до тридцати двух лет, море всегда было под рукой. Но в последние годы данный кусочек жизни оказался отодвинутым на второй план кучей самых разных дел, Томас стал забывать свои истоки.
«Она не стоит того, – подумал он. А потом с опустошающей силой осознал: – Я сожалею о случившемся».
Томас тяжело дышал, такая мысль никогда не приходила к нему раньше и сейчас болью отозвалась в груди. Ощущение, что его обманули, внезапно навалилось на него.
Он обманывал Элеонору, свою жену, спутавшись с Анникой Бенгтзон. Оставил виллу, свой дом и хорошо обеспеченный быт ради жизни в тесной квартирке Анники без горячей воды на Кунгсхольмене в Стокгольме. Он нарушил клятву, данную Господу и Элеоноре, обманул своих родителей, друзей и соседей. Он и Элеонора занимали значительное положение в Ваксхольме, в его общественной жизни, она в качестве директора банка, а он – главного экономиста.
– И все из-за чертова желания потрахаться, – сказал Томас, обращаясь к ветру.
Потом чувство вины набросилось на него сзади, ударило в затылок со столь же неимоверной силой.
«Калле, – подумал он, – извини, я не это имел в виду». Он повернулся спиной к воде, сфотографировал детей, спавших в защищенном от ветра пространстве. Фантастических и его. Его!
Элеонора не стремилась родить ребенка. Сам он почти не думал об этом, пока Анника не пришла к нему на виллу в тот вечер накануне Рождества, заплаканная и белая как мел. Как давно это было? Три с половиной года назад? Или больше?
Конечно больше. С тех пор он лишь однажды возвращался домой, вместе с нанятыми парнями из специализировавшейся на переездах фирмы. Деньги, полученные, когда Элеонора выкупила его долю виллы, он вложил в акции компаний из информационной и других высокотехнологичных областей, все согласно рекомендациям аналитиков.
– Не покупай такое дерьмо, – сказала тогда Анника. – Какое отношение мы имеем ко всему этому, если даже не можем выбрать нормально функционирующий компьютер?
Потом она бросила свой ноутбук на пол и топтала его. – Здорово, – ответил он. – Твой анализ положения дел на бирже действительно внушает доверие.
Естественно, она оказалась права. Биржу начало лихорадить месяц спустя, и больше всего досталось его акциям.
Томас ушел с ветра, спрятался от него, заметил, что промок и замерз.
А они еще даже не миновали Госхагу.
– Почему не работает лифт? – пропыхтел Андерс Шюман, когда поднялся на четвертый этаж здания, где размещалась редакция газеты.
Торе Бранд посмотрел на него с кислой миной.
– Сырость, – ответил он. – Ремонтная служба приедет в понедельник.
Руководитель редакции восстановил дыхание и решил оставить в покое данную тему, пока на смену не заступит какой-нибудь другой охранник.
Спикен сидел один на своем месте, ноги на столе, телефонная трубка практически вдавлена в ухо. Он вздрогнул, когда Шюман положил руку ему на плечо.
– Созвонимся, – сказал он и вернул трубку на аппарат.
– Где Торстенссон? – спросил Шюман.
– У родни в Даларне, играет на скрипке. Ты видел его в национальном костюме?
Спикен ухмыльнулся. Рулившие газетой парни не испытывали ни толики уважения к ответственному издателю. Шюман знал, что это не имело особого значения. Пока парни могли управлять Торстенссоном, заставлять его двигаться в нужном им направлении, главный редактор мог оставаться на своем посту.
Шюман расположился напротив шефа новостей, откинулся на спинку стула. Он знал, что парни уважали его опыт и знания, но это ничего не значило, если у него отсутствовала реальная власть.
Внезапно ему вспомнилось, что Анника Бенгтзон называла парней велюровой кодлой из-за их странных одинаковых темно-синих велюровых пиджаков, и тоже ухмыльнулся. Потом откашлялся:
– Как у нас дела с бедняжкой Карлссон?
– Анника Бенгтзон обещала позвонить в двенадцать, но этого не сделала, – ответил Спикен.
Он безнадежно махнул рукой.
– С кем она поехала?
– С Беррой. Они выехали сразу после десяти.
– Тогда они, скорей всего, еще не покинули пределы города. Везде просто дикие пробки.
– Абсолютно верно! – воскликнул Спикен, который жил в Сольне и каждый день преодолевал на служебном автомобиле четыре километра до работы. – На сей счет стоило бы поднять волну.
Шюман подавил вздох.
– Ты же знаешь, что нас дважды привлекали к суду из-за обвинений в клевете со стороны Мишель Карлссон, – сказал он.
– И что? – поинтересовался Спикен. – Мы теперь должны сидеть сложа руки в такой день только из-за того, что дамочка при жизни была склочницей?
Шюман десять секунд не отрываясь смотрел на шефа новостей.
– Кто чем занимается? – спросил он.
Спикен принялся энергично листать свои бумаги, над верхней губой у него выступили капельки пота.
– Анника Бенгтзон и Берра, значит, находятся на пути во Флен, Берит Хамрин едет на север с острова Эланда, она там вроде как сделала материал о пьянстве среди молодежи вместе с нанятым фотографом. Он почти час доставал меня по телефону утром, возмущался, что для него не нашлось работы.
– Мы ему, естественно, в любом случае заплатим, – сказал Андерс Шюман и выудил себе газету из царившего на столе хаоса.
– Конечно, но парень отправился туда не ради денег, он хочет сотрудничества с «Квельспрессен» на постоянной основе. В конечном счете я сказал ему, пусть все равно снимает и указывает на снимках имена и возраст персонажей.
– С его творчеством я хотел бы ознакомиться, – сказал главный редактор. – Сфабрикованных материалов на данную тему у нас ведь хватало.
Спикен слегка покраснел. В прошлом году он направил двух временных сотрудников на остров Эланд, и они добыли сенсационный материал. Проблема, однако, состояла в том, что репортер и фотограф пили столь же усердно, как и все другие, и, кроме того, забыли рассказать своим новоиспеченным друзьям, что они будут блевать, рыдать и испражняться на снимках в «Квельспрессен». Это привело к пяти заявлениям в Комитет прессы по вопросам журналистской этики и примирению, обошедшимся газете более чем в 150 тысяч крон, чтобы дело далее не попало в суд по обвинению в нарушении закона о свободе печати. Конечно, «Квельспрессен» смогла бы выиграть процесс, но вся история выглядела настолько грязной, что было лучше купить себе свободу и попытаться хоть что-то сохранить от остатков репутации.
– Поэтому Берит и отправилась туда в этом году, – ответил Спикен коротко и кликнул по своему экрану. – А относительно фотографий я сказал единственно с целью отделаться от него.
– Позаботься, чтобы он не заблокировал модем пятью сотнями дурацких снимков за пять минут до истечения срока, – сказал Шюман и поднялся. – Соедини Бенгтзон со мной, когда она позвонит.
– Если она позвонит, – проворчал Спикен, но Андерс Шюман уже удалился.
Караван машин медленно полз по автостраде номер 55, дождь хлестал по окнам, дворники скрипели. Все это не лучшим образом сказывалось на настроении в «саабе», где уже довольно долго царила тишина. Анника пыталась найти для тела более удобное положение, но ремень давил, опора для поясницы находилась слишком высоко. Хотя она знала, что проблема далеко не в сиденье, а главным образом в ее неуверенности в завтрашнем дне. Она проработала всего несколько недель после выхода из декретного отпуска, и на данный момент существовали большие сомнения относительно ее возможности в будущем трудиться в криминальной редакции.