Страница 34 из 47
Доктор Ихлас в первую минуту растерялся. Сняв золотое пенсне, он принялся тщательно протирать стекла; барон тоже почувствовал неловкость, особенно перед доктором, которого случайно привез с собой. Неожиданный приезд прокурора смутил и начальника тюрьмы. Быстро переступая маленькими кривыми ногами, он заспешил навстречу барону, дрожа и пугливо озираясь.
- Ваше сиятельство, - скороговоркой начал он, - это по приказу его превосходительства, господина генерала... мы только исполняем... извините... Только по пять ударов перед освобождением...
- Им, значит, санкции не требуется, раз они выходят из тюрьмы, проговорил прокурор. - И все-таки наказание розгами - нарушение закона...
- Это для острастки, чтобы навеки зареклись бунтовать! Так приказали их превосходительство... А оно, конечно, может, и незаконно...
- Где генерал?
- В моем кабинете, ваше сиятельство...
Дельвиг посмотрел на тюремных надзирателей, которые только что положили для порки очередного гимназиста. Один из них сел юноше на ноги, второй стал у изголовья, третий ритмично, с оттяжкой стал стегать его розгами по смуглой худой спине... Там, где ложилась розга, вздувался синий кровяной рубец. Удар за ударом - и спина гимназиста превращена в сплошной багрово-красный волдырь. Через несколько минут на скамейку кладут другого. Опять багровые полосы на смуглой коже... Надзиратель машет розгой с остервенением, бьет изо всей силы, и кажется, что это занятие ему приносит удовлетворение. Гимназисты не кричат, стиснув зубы, молча переносят боль. Только тела их против воли при каждом ударе судорожно вздрагивают.
"Лопаются мельчайшие подкожные капилляры, кровь попадает в ткань, от этого спина вздувается и синеет..." - думает доктор Ихлас, глядя на исполосованных розгами гимназистов.
Барон Дельвиг, морщась, отвернулся и пошел в кабинет начальника тюрьмы. Он хмурил брови, делая вид, что страшно недоволен самоуправством, но мысленно уже повторял излюбленную формулу из Гегеля: "Все действительное прекрасно!.."
Как у беспомощных ягнят, глаза гимназистов выражали покорность и смирение. Тесно прижавшись друг к другу, они безропотно ждали, когда настанет их очередь переносить это позорное, унизительное и вместе с тем мучительное наказание. Доктор Ихлас, разглядывавший гимназистов, неожиданно заметил знакомое лицо. Хаким, охваченный ужасом перед поркой, давно уже с надеждой ждал, когда Ихлас взглянет на него. "Может быть, доктор выручит меня?.." Всем своим существом он как бы говорил: "Спасите!" И вот доктор увидел его, мгновенно отвернулся и тоже зашагал вслед за Дельвигом в кабинет начальника тюрьмы, но тут же остановился. "А я еще хотел сделать его своим нукером, этого глупца и бунтаря. Собственно, ничего другого и нельзя было ожидать от сына известного бузотера Жунуса!.."
Но Ихлас все же подошел к Хакиму и с удивлением спросил:
- Как ты попал сюда? Или уже в студенческую организацию бунтарей вступил?
- Нет, Ихлас-ага. По ошибке. Сидел на крыльце курбановского дома, подъехали казаки, схватили меня и пригнали сюда. Говорят: "Ты приклеивал листовки!.." А мне никогда и в голову не приходило такое, чтобы ходить расклеивать листовки. Это делают какие-то мальчишки, сам видел. А эти вот, он кивнул головой в сторону надзирателей, - думают, что все это сделал я, тихо закончил Хаким. Он облегченно вздохнул и с радостью подумал: "Ну, теперь я избавлен от этой страшной порки!.."
Доктор Ихлас улыбнулся, чуть шевельнув уголками рта, снял пенсне и, вынув из кармана черного пальто большой носовой платок, стал неторопливо протирать им стекла.
- Да, нехорошо получилось с тобой. А знаешь, как это называется по-казахски? - спросил он Хакима и, не дожидаясь ответа, добавил: - Ты как ялух, случайно попавший вместе с матками в косак*...
______________
* Косак - натянутая между двух столбиков веревка, которой петляют овец для дойки.
Стоявший рядом тюремный фельдшер, прислушиваясь к разговору доктора с гимназистом, решил: "Наверное, хороший знакомый или родственник..." Внешне Ихлас и Хаким были похожи друг на друга: оба высокие, стройные, красивые, и даже цвет лица у обоих был одинаков - бледно-матовый. Только доктор выглядел чуть погрузнее.
- Не родственник ли вам этот джигит, доктор? - спросил тюремный фельдшер.
Ихлас задумался. Нет, он не мог признать арестованного гимназиста своим родственником, это унизительно.
- Просто земляк, из одних мест мы.
Фельдшер отошел к начальнику тюрьмы, стоявшему в сторонке, и что-то шепнул ему на ухо. Тот в знак согласия кивнул головой, подозвал одного из надзирателей и тоже что-то тихо сказал ему. Хаким напряженно следил за ними. И вот надзиратель подошел к нему, молча взял за руку и повел к Ихласу.
- Вашего земляка освободили без порки, - улыбаясь, сообщил фельдшер Ихласу и отдал честь.
- Спасибо. Но все-таки не вредно было бы палок пяток всыпать этому разине, чтобы поумнее был и в следующий раз не лез караулить чужие ворота, степенно ответил доктор и тоже чуть улыбнулся уголками рта. Он не спеша рассказал тюремному фельдшеру, как Хаким попал в камеру.
- Пойдемте отсюда, доктор, эту процедуру надзиратели прекрасно проделают и без нас, - предложил фельдшер.
Шугулов согласился, и они вдвоем зашагали в тюремную канцелярию, где размещался к маленький врачебный кабинет. Он был тесен и темен, небольшое окно плохо освещало длинную, коридорообразную комнату. Фельдшер, усадив Шугулова на стул, попросил осмотреть одного больного.
- Будьте добры, доктор, ослушайте и осмотрите...
В комнату привели комиссара Нуждина. Грудь, руки и голова его были перебинтованы, кровь просочилась сквозь бинты и засохла красными пятнами. У него была прострелена левая рука, сломано предплечье и пробита голова, на отекшем лице виднелись кровяные подтеки. Ихлас, мельком взглянув на арестованного, поспешно осмотрел рану и тут же велел снова забинтовать ее.
Когда Нуждина увели, фельдшер спросил:
- Как вы думаете, заживет?..
Ихлас снял пенсне. Он имел привычку всегда снимать пенсне во время разговора, и особенно когда смеялся: оно спадало с тонкого носа. Видимо, поэтому он и улыбался всегда только уголками рта.