Страница 1 из 1
Шуляк Станислав Иванович
Русское народное порно 2. Пивной путч
1
Беспородная, густоголосая псина залаяла за окном, злостно и невозбранно. На миг возомнился себе четвероногим со всем набором звериных напастей и навыков; кажется, рядом были и человечьи голоса, но их не разобрал, зато теперь проснулся бесповоротно.
Через минуту в комнату вошла сестра Валентина, свет не зажигала и, не глядя в мою сторону, сказала бесцветно:
- Проснулся?
- Кто опять приходил? - просипел я. А по-другому я теперь говорить не умею.
- Ошиблись адресом.
- Не лги, Валя.
- Каша и бульон на столе. И у тебя утром электрофорез, не забыл, что ли?
- Юницы приходили? Одна или сколько?
- Где ты только, Савка, таковских слов-то нахватался!
- Хватит меня мучить, я раньше был не в себе, теперь угомонился и опомнился, - выстрадал я длинномерную и пучеглазую свою тираду.
- И на работу человеческую устроишься?
- Устроюсь, конечно, - прохрипел я.
- И дурь свою бросишь?
- Уже бросил.
- Иди завтракай, - сжалилась женщина. - А мне на работу скоро.
И вышла из комнаты.
А чего вообще приходила?
Пожилые бабы ходят попусту - это их неотъемлемое свойство.
Она меня на восемь лет старше. Но своих годов я не исчисляю - велика нужда ковыряться в мерзости! Да!
Проклятая эта старость! Подлая эта испещрённость и вкушаемые блага! Гнусные эти мегатонны сетований!
Палитра артикуляций моих ныне не широка. Самая излюбленная из них - молчание.
И ещё: я теперь взираю на мир с изрядной такой задымлённостью. Осведомлённому в моих обстоятельствах причина, полагаю, будет понятна.
Вышел в зал: Валентина ходила из угла в угол, без особенной нужды - так она завсегда собирается на свою автостанцию.
- На электрофорез не пойду больше, - прошептал я решительно. И бездыханно.
- Это ещё почему?
- Не пойду - и всё!
- Хочешь говорить нормально - ходить на электрофорез надо!
- Нормально говорить уже никогда не стану.
- А докторша сказала: есть надежда.
Я лишь плечами пожал. Мол, докторша - дура, ей никто гортань не простреливал, а ежели бы прострелили, вот тогда я посмотрел бы на неё с её электрофорезом и прочими высоковольтными прогреваниями.
- Иль там встретил кого-то? - догадалась сестра.
- Может, и встретил.
- Кого? - застыла Валентина столпом.
- Как она выглядела? - шёпотом парировал я.
- Кто?
- Та, которая адресом ошиблась.
- Нормально выглядела. Я не разглядывала.
- С ребёнком была?
- Тебе-то что до того!
- С ребёнком? - мучительно повторил я.
- Ну, с ребёнком.
- Олечка, - прикрыл глаза я.
Так я и полагал, что эти хитрованы её вперёд выпустят. Коварные бестии! Пронырливые индивидуумы! Лисьи отродья!
- Олечка, Колечка, Толечка!.. - отмахнулась та. - Савва, кого в поликлинике встретил?
- Мать Гульки Гареевой.
- Правильно, - ахнула Валентина. - В физиотерапии ж Гареева работает. Я и не сопоставила. И что она?
- Ты на смену опоздаешь.
- Скажи, что она сказала, и я пойду! - сызнова засобиралась Валентина.
- Говорить тяжело, - возразил, - я на бумажке напишу. Дай мне лист.
- Ладно, - сказала сестра. - Чтоб, когда вернусь, всё было написано. Подробно: что сказала? как сказала? что ты ответил? Я прочту и подумаем, что будем делать.
Через минуту Валентина ушла, я закрыл за ней дверь на засов. Потом вернулся и, пия тёплый куриный бульон, насыщая своё затрапезное нутро, стал писать отчёт для сестры. А чем было ещё заниматься! Не на электрофорез же идти! Дураки на электрофорез ходят!..
2
"Валентина, ты не переживай, ничего особенного не злоключилось, - писал я. Писать мне было нетрудно, писать я привык. - Передо мной была очередь - шесть человек, я сидел себе, никого не трогал. И тут медсестра - башкирка лет сорока - стала собирать у нас карточки. Я её никак с Гулькой не сопоставил. А она очень внимательно посмотрела на меня и даже как будто немного вздрогнула. Когда я зашёл в кабинет, башкирка сказала врачихе: "Вы, Вера Филипповна, сходите чай попейте, вы не пили, а я здесь сама справлюсь". Та и ушла чай пить. Мне башкирка тогда говорит: "Расстегните две пуговицы!" А сама покраснела и говорит: "Вы знаете, кто я?" "Не знаю". "Гулечкина мама..." "Вот как!.." - немного растерялся я. А она продолжила: "Я, когда узнала, что с вами произошло, молила Аллаха, чтоб сохранил вам жизнь. Потому что хотела, чтоб мы когда-нибудь встретились, и я могла бы плюнуть вам в лицо. И больше мне ничего не надо было. Но потом я узнала, что вы сделали для Гулечки, как много вы для неё значили... она сестричке своей рассказала, а та уже мне... да и потом люди говорили разное. И теперь я хочу сказать, хоть Гулечки нет, но позвольте мне пожать вашу руку!.. - и тут она пожала мне руку, задрожала, заплакала и прошептала, ну, примерно, как я шепчу. - Ну, давайте, что ли, вам электрофорез делать!.."
Потом пришла Вера Филипповна, но Гулькина мать тогда уже успокоилась, и врачиха так ни о чём и не узнала. Вот, собственно и всё, Валентина. Но ты меня знаешь: ежели б мне в лицо плюнули, я бы на все электрофорезы ходил из принципа. А раз руку пожали, так теперь не могу, не могу - таков я человек, и пусть уж я, как говорю, так и говорить буду. То есть сипло, хрипло, и безголосо. И кроме того, ей тяжело: она будет смотреть на меня, Гульку вспоминать и всегда мучиться..."
Тут в дверь стали стучать. Я оставил свою, почти завершённую писанину и шагнул в прихожую, полный всяческих смутных предчувствий и привередливостей.
- Савва Иванович, ну откройте, пожалуйста! - слышался из-за двери маломерный юницын голосок. - Я знаю, что вы там. Мы ходили-ходили по улице вокруг, замёрзли с Савкой - неужто вы нас не пустите! Савва Иванович!..
Дело, конечно, не только в Валентине с её строжайшим запретом. Я и сам, человекообразный ошмёток, анахронический вертихвост, ретроспективный увалень, не хотел якшаться со своим прошлым. И его зримыми воплощениями. А оно, если только сызнова допустить его до себя, могло оказаться душным и обволакивающим. Как всяческое прошлое и минувшие обстоятельства. "Впрочем, что такого страшного произойдёт, если я теперь кооптирую эту слабосильную юницу с её одноимённым со мною приплодом? - уговаривал себя я. - Неужто я не сумею держать её на расстоянии своей суровости?"
И тогда медленно, рукою нетвёрдой стал тяжёлый засов отодвигать.
Она стояла на пороге и улыбалась - юница прекрасная Оля Конихина. Приплод её бесцельно болтался в специальной сумке на груди у юницы и, кажется, мирно придрёмывал. Во всяком случае, признаков бодрствования оного я не лицезрел.
- А вот и мы! - улыбнулась юница.
- Ну, заходите, раз пришли, - молвил я с расчётливой сухостью.
Олечка потопала сапожками в прихожей - приплод даже не шелохнулся.
- Мы заходили и звонили, но вас Валентина Ивановна прячет, - посетовала юница.
- Хочешь бульона или каши? - спросил я.
- Нет, мы позавтракали, - сказала она, снимая с себя приплод поначалу, а потом и куцую курточку.
- А вот и мы! - вдруг молвили сзади.
И тут случилось явление - в прихожую стали вваливаться... все мои закадычные детки. Первым внедрился Васенька Кладезев, за ним - Тамара Шконько и Сашенька Бийская, а после - счастливые и улыбающиеся Окунцова Татьяна и Алёшенька Песников.
- Как вас много! - успел шепнуть я, преграждая им вход.
3
- Думали от нас спрятаться! - вскричал Васенька Кладезев. - Савва Иванович! - вздохнул он ещё и обнял меня так, что понурые кости мои затрещали.
Конец ознакомительного фрагмента.
Полная версия книги есть на сайте ЛитРес.