Страница 11 из 20
Иван вышел на палубу, укутанную чёрным одеялом ночи в прострелах звёзд. Море ощущалось только по запаху, но миллионы тонн солёной воды ни с чем не перепутаешь. Он вспомнил, как мальчишкой мечтал стать морским офицером, как поссорился с матерью из-за этого, как уехал учиться, как был счастлив, когда попал на БПК «Прямолинейный». И вот он здесь, в своей солёно-звёздной мечте, а на душе муторно…. Наташка… Ну что, Наташка… Если любит, дождётся…
– Ты чего ж ушёл-то, боец? – раздался рядом голос Василича. – Там мужики групповое изнасилование устроили с особым цинизмом, – он засмеялся и пальцами разгладил усы.
– Да не знаю, – тихо отозвался Иван. – Меня невеста ждет. А тут… ну измена не измена, а все равно как-то противно…
– Три тыщи зелёных такая игрушка стоит, представляешь? Игорёк-то, жук, её ещё полгода назад прикупил, а проболтался только сейчас! А что противно, это ты точно сказал.
– Не понравилось? – улыбнулся в ночь Иван.
– Да я и не пробовал, – махнул рукой Василич. – Посмотрел, как эти здоровые дураки резвятся и ушёл. Старый я уже для таких новшеств. Я по старинке. Повесишь в каютке фотку красоточки какой-нибудь и вручную! – он захихикал, тронув уже отглаженные усы. – Когда по три месяца на боевом дежурстве в море, чего ещё делать? Хорошо, что каюта двухместная и сосед на вахте, когда ты с неё приходишь. А в иллюминаторе море до горизонта. Свихнуться можно запросто. Как тут без рукоблудия, когда по сто дней без баб. Зато потом на берегу кабаки гудели от разгула! А уж там баб – завались! Мы Севастополь так и называли: «город камней, блядей и бескозырок». Офицеры гудели в кабаках, матросики – на дискотеках. Случаев изнасилования тьма! Бывали случаи, когда девчонку приводили на корабль, и если он стоял у стенки на ремонте или ждал выхода на боевую, её держали где-нибудь в дальней каморке, кормили и потрахивали по очереди. Это, правда, пресекалось строго. Да только из энтузиасток всегда очередь выстраивалась. Мужиков-то видных и при бабках тучи! Да и бабы были нечета этой резиновой! Красивые бабы были в Севастополе! Да и в других городах Крыма. Тогда он был наш… А мы стояли в Новоозерном, там сейчас база флота Украины. Хотя уже кирдык их флоту. Корабли у них были старые, наши… – Василич замолчал, тяжело вздохнув. – А ты, Ваня, молодец! – вдруг хлопнул он Ивана по плечу. – Невеста это правильно…
Солнце било из амбразуры облаков точно в мишень зрачка. Иван на секунду отвернулся, но солнечная «очередь» продолжала пульсировать перед глазами. Американец вывалился из тучи неожиданно – сразу огромный, острокрылый, наглый. Левый вираж и он снова спикировал на корабль, чуть не задевая брюхом мачту и дразня звёздно-полосатым флагом. «Три, четыре, пять…» – считал Иван количество заходов и сглатывал заложенность в ушах от рёва самолетных турбин. В прошлый раз было двенадцать, а в позапрошлый – девять. Американец вошёл во вкус, летает к ним как на работу. «Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать…» – вслух считал Иван, чувствуя, что ему все труднее сохранять спокойствие. «…Девятнадцать, двадцать, двадцать один!!! На!!!»
Залпом содрогнуло корабль. Сияющие обломки американца на мгновение застыли в воздухе. Солнце успело порезвиться на всех частях бывшего самолёта, способных к отражению света, включая часть со звёздно-полосатым флагом. Над обломками взлетело кресло катапульты. Затем и оно полетело вниз, а над летчиком взорвался белый купол парашюта. Иван видел перекошенное ужасом лицо пилота, болтающегося в небе. Ему больше не улыбалось, и этот факт как нельзя лучше способствовал спокойствию. К Ивану уже бежали ребята, а в рубке орало начальство. Ор заглушил взрыв приводнившихся остатков самолёта. Изумрудная стена воды, пронизанная солнцем, отделила Ивана от прошлой жизни…
За американским летчиком выслали спасательный катер. Это было ЧП. Нота протеста, разборки… «В мирное время сбит палубный истребитель США» За офицером Матросовым выслали вертолёт, сняли с корабля, списали и уволили из рядов ВМФ. Когда увольняли, адмирал тепло сказал ему: «Спасибо, сынок, Иван Матросов!» и потряс руку…
Молодой мужчина в пальто шёл по весенней улице. Он любил это время года. Любил, как солнце резвиться в окнах, битых стеклах, ручьях. В ближайшем ручье, мощном и протяжённом, пацаны пускали кораблики. Мужчина остановился посмотреть. В кармане завибрировал телефон.
– Здорово, Иван! Это Василич, помнишь ещё такого? А я вот еду на побывку, домой, приветы тебе везу!
– Здорово, Василич! – улыбнулся мужчина, следя за бумажным кораблём. – Как у нас там?
– После тебя – тишь, гладь, божья благодать! – засмеялся Василич. – Никто ничего! И довольно долго! Самолеты ихниилетали вдалеке, и корабли от нас подальше держались! Потом, конечно, понемногу оправились и по новой стали наглеть. С нами параллельными курсами стали ходить американцы, их фрегаты шестого флота. А у нас за бортом в люльке болтался матросик, подкрашивал облупившиеся места. Американцы подошли близко, метра два до них было, и ржали, глядя как матросик боится. А кисть-то на длинной палке, так паренёк изловчился и написал у них на борту большими кривыми буквами «ХУЙ»! Веселились всей командой! А когда этот матросик на борт поднялся, просил меня тебе привет от него передать. Так и сказал: «Ивану Александровичу передайте привет лично от меня!» О твоем-то подвиге тут легенды ходят! Вот, передаю.
– Спасибо, – ответил мужчина.
– Сам-то как? – спросил Василич.
– Да нормально. Работаю. Женился вот.
– На той своей невесте?
– На ней.
– Ну, совет да любовь, как говорится. А я… на похороны еду, в общем, – тихо сказал Василич. – Друга закололи на пляже, когда обмывали очередную звезду на его погон…Судьба играет человеком, а человек играет на трубе… Это я к тому, что никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь… Так то… Ну, бывай, Матросов…
Дядя
Мой дядя самых честных правил, не на шутку обрадовался разбудившему его бестактному «тук-тук» в моём телефоне в полвторого ночи по местному времени. «Тук-тук» сопровождал очередное пришедшее мне смс-сообщение. Двадцать смс дядя проспал в кресле перед телевизором, бубнившего на иврите, а двадцать первое его разбудило. Я была у него в гостях и почувствовала себя неудобно. Дядя сонно потёр большой еврейский нос и спросил, кивнув на телефон:
– Как его зовут?
– Паша, – виновато ответила я, ожидая сразу двух вопросов: «он охренел писать в такое время?» и «а как же муж?»
– Давно это у вас? – спросил дядя.
– Пять лет почти.
– Спать не хочешь? Пойдем чаю попьем? С печенюшками, – предложил он.
– Неа, спать не хочу. Пойдёмте.
Мы пили с дядей чай с печенюшками и я, обтрясая крошки с пальцев, бросалась отвечать на смс через каждые пол-печенюшки, пряча телефон под столом. Дядя лукаво щурился над чашкой, делал глоток и плавно ставил её перед собой, отражаясь седыми кудрями в коньячной глади чая…
– О! Дятел твой опять! Привет ему передай! Напиши ему, что я его дятлом обозвал! – хохотал он, плюясь крошками.
Я перестала отвлекаться на печенюшки и прятаться под столом, и положила на стол телефон, не прекращающий выстукивать послания.