Страница 22 из 36
За окном глубокая ночь, глаза мага покраснели, разбирая древний текст, усталость и раздражение навалились, «неужели мне мало своих проблем, а тут еще эта девчонка…» Перед внутренним взором встала она, пальцы легко порхающие над клавишами, невидящие глаза залитые слезами, а вокруг призрак и мелкие бесы, которых она не видит, но которых привлекла своей музыкой – и тут крик разорвал тишину ночи, страшный, душераздирающий, ЕЕ. Забыв обо всем он бросился в ее комнату и опять повторение вчерашнего, искаженное от ужаса лицо, закрытые глаза и тело бьющееся на постели. Он слегка потряс ее за плечо, потом сильнее, но она никак не может проснуться, наконец ее глаза открываются, в них плещется ужас пережитого кошмара, еще не отдавая себе отчета в том, что делает, она испуганно прижимается к нему всем телом, ее бьет дрожь, бессвязные слова срываются с губ:
- Колонна… она упала, упала… а он не отошел – ее слова перемежаются с всхлипами, а он каменеет от осознания, ведь Корвинус говорил, ЧТО она видит в своих кошмарах, он обнимает ее сильнее, пытаясь унять дрожь. А она поднимает заплаканное лицо ко вверх и резко отшатывается в диком испуге, - ты, это ты там под колонной, ТЫ – кричит она в истерике и стучит кулачками по его груди, - ты… - повторяет уже рыдая.
- Нет, маленькая – он прижимает ее руки обнимая, - нет, это не я. Это мой ОТЕЦ…
Ее тело замирает в его руках, потом она резко выпрямляется сидя на кровати и бросается ему на шею, обнимая она шепчет что-то бессвязное и слезы стекают ему за ворот. А он, он обнимает ее тонкое тело и чувствует, как по телу пробегает дрожь и сливается с дрожью ее тела, как руки сжимают ее в объятьях и уже не хотят отпускать, а губы целуют волосы девушки на макушке. «НЕТ», - руки с трудом отпускают ее, усилием воли он заставляет себя успокоиться, натягивая одеяло на ее дрожащее тело скрытое целомудренной ночной сорочкой он вновь застывает от зазвучавшего в голове голоса: «Не уходи…». Уже не задавая вопросов он заворачивает ее в одеяло и ложится рядом, тихонько поглаживая ее разметавшиеся волосы и пытаясь унять бешено бьющееся сердце.
- Да, старый я стал, - подумал старый маг, усталая улыбка довольно расположилась под его усами, при виде долгожданного трактира. – Завтра можно будет и в телепорт, а то не в моем возрасте трястись на телеге.
Вот уже три дня старый маг путешествовал вместе с обозом торговцев. Отправившись из родной деревни с сыном местного лавочника, он в ближайшем же городе распрощался с парнем и попросился в караван к купцам, сами они были оружейниками, родом из Маринии и возвращались домой, расторговавшись в Лории. Вел караван Турин - широкоплечий обозник лет сорока с проницательным стальным взглядом, многие годы провел он в дороге направляя купеческие караваны из страны в страну по торным дорогам и не торным старым трактам.
Целый день трясясь в тяжело груженой телеге к вечеру старый маг чувствовал себя как погремушка у ребенка, казалось все кости перемешались в этом теле и тарахтят при каждом движении, но он из вечера в вечер подсаживался к купцам и обозникам в трактире, где останавливались на ночлег и слушал, слушал о чем судачат люди, пытаясь вычленить, хоть крупицу информации, которая возможно проскользнет в разговоре. Границу Маринии они пересекли свободно и усталые мужики почувствовали себя почти дома, не смотря на то, что двигаться с тяжелым обозом им еще не менее недели. По этому поводу кувшин вина передавался из рук в руки, вино развязало языки и разомлевшее обозники, уставшие за долгий переход, вели негромкую беседу.
Старый маг подсел Турину.
- Долго ли будем еще добираться до столицы, - начал разговор он.
Дородный обозник пригладил широкую бороду, на мгновенье задумался и обстоятельно начал подсчет,
- Ну, дня три до Каплиты, потом еще два до Старого Брода и там уж рукой подать, словом дней семь-восемь будем идти, коль ничто не помешает, а загадывать тут нечего, завтра в лесу ночевать, чтоб никакая дрянь не задержала. А то как-то ехали мы со свояком, и ехали-то недалече на ярмарку в трех днях пути от Бродов, сам-то я с Бродов, так вот ехали на ярмарку, заночевали в лесу, костер развели, ну как полагается, сидим едим, да байки травим, глядь а вокруг костра девка бродит, и одна рубашка на ней тонкая, босыми ногами по земле идет, а ни един стебель не шелохнется и вся такая печальная, а красивая страсть. Вокруг нас ходит, а к костру не подходит, свояк-то навеселе был, ты говорит девка иди сюда к нам, а то больно в лесу холодно, взмерзнешь согреть не кому, а она в ответ как зашипит да и бросится к нему, благо он пьян был, на ногах-то не удержался и рухни он аккурат у костра. А у меня бабка знахарка была - знатная, к ей со всех окрестных деревень как что так бежали, кто с какой бедой, так она мне в дорогу мешочек с травой какой-то дала, да наказала, коль нечисть объявится нежданно, так ей в глаза щепотку кинуть надобно, у нее нюх отбивает, глаза слезятся и оставляет она человека, так я ентой девке и сыпанул прям в лицо, а уж она к своякову горлу подбиралась. Потому и вожу караваны от таверны к таверне, лишь в крайнем случае ночуем в лесах, много там нежити расплодилось, уж если бабку мою прям в Бродах упырь слопал, что уж про лес рассказывать.