Страница 480 из 573
Все происходившее в душе суперинтенданта осталось, разумеется, скрытым от остальных. Прошло пять минут - пять веков, и за это время два короля и члены королевской фамилии едва успели немного оправиться от пережитых потрясений.
ДаАртаньян, прислонившись к стене прямо против Фуке, пристально смотрел пред собой и не мог разобраться в происходящем. Он и сейчас не мог бы сказать, что именно породило в нем его подозрения и сомнения позднего времени, но он отчетливо видел, что они были вполне основательны и что эта встреча двух Людовиков XIV должна объяснить все то в поведении Арамиса, что внушало ему подозрения.
Эти мысли, однако, все еще были покрыты густой пеленой бесконечных загадок. Все действующие лица происходившей здесь сцены были, казалось, во власти какихто дремотных чар, еще не покинувших пробуждающееся сознание.
Вдруг Людовик, более порывистый, более властный, бросился к ставням и торопливо, разрывая портьеры, распахнул их во всю ширину. Волны яркого света залили королевскую спальню и заставили Филиппа отойти в тень, к алькову. Людовик XIV воспользовался этим движением своего несчастного брата и, обращаясь к Анне Австрийской, произнес: он
- Матушка, неужели вы не решаетесь узнать вашего сына лишь потому, что никто в этой комнате не узнает своего короля?
Анна Австрийская содрогнулась всем телом и, воздев, к небу руки, застыла в этом молитвенном жесте, не в силах произнести ни единого слова.
- Матушка, - тихо молвил Филипп, - неужели вы не узнаете вашего сына?
На этот раз отшатнулся Людовик XIV.
Что касается Анны Австрийской, то, пораженная в самое сердце раскаяньем, она утратила равновесие, зашаталась и, так как никто не пришел ей на помощь, - настолько всех охватило оцепенение, - со слабым стоном упала в стоящее за ней кресло Людовик не мог дольше выносить это зрелище и этот позор. Он бросился к д'Артаньяну, который хотя и стоял прислонившись к косяку двери, тоже начал пошатываться, так как и у него закружилась от всего происходящего голова.
- Ко мне, мушкетер! - крикнул король. - Посмотрите нам обоим в лицо, и вы увидите, который из нас бледнее.
Этот крик словно разбудил даАртаньяна, и в нем проснулось повиновение. Встряхнув головой и теперь уже не колеблясь, он направился прямо к Филиппу и, положив на его плечо руку, сказал:
- Сударь, вы арестованы.
Филипп не поднял глаз к небу, не сдвинулся с места, к которому как бы прирос; он только смотрел, не отрываясь, на короля, своего брата. В гордом молчании упрекал он его во всех своих прошлых несчастьях, во всех будущих пытках. Король почувствовал, что он бессилен против этого языка души; он опустил глаза и быстро вышел из комнаты, увлекая с собой невестку и младшего брата и оставив мать, распростертую в трех шагах от тою из ее сыновей, которого она вторично дала приговорить к смерти. Филипп подошел к Анне Австрийской и сказал ей нежным, благородно взволнованным голосом:
- Не будь я вашим любящим сыном, я бы проклял вас, матушка, за все несчастья, что вы причинили мне.
ДаАртаньян почувствовал дрожь во всем толе. Он почтительно поклонился юному принцу и, не подымая головы, произнес:
- Простите меня, монсеньер, но я солдат и присягал на верность тому, кто только что удалился отсюда.
- Благодарю вас, господин ДаАртаньян. Но что с господином д'Эрбле?
- Господин д'Эрбле в безопасности, монсеньер, - прозвучал голос в глубине комнаты, - и пока я жив и свободен, ни один волос не упадет с его головы.
- Господин Фуке! - промолвил, грустно улыбаясь, Филипп.
- Простите меня, монсеньер, - обратился к нему Фуке, становясь перед ним на колено, - но тот, кто только что вышел, был моим гостем.
- Вот это друзья, это сердца, - прошептал со вздохом Филипп. - Они побуждают меня любить этот мир. Ступайте, господин ДаАртаньян, ведите меня, куда приказывает вам долг.
Но в мгновение, когда капитан мушкетеров собирался уже переступить порог комнаты, Кольбер вручил ему приказ короля и тотчас же удалился. ДаАртаньян прочел приказ и в бешенстве смял его.
- Что там написало? - спросил принц.
- Читайте, монсеньер, - подал ему бумагу капитан мушкетеров.
Филипп прочитал несколько строк, наспех написанных рукой Людовика:
"Приказ господину даАртаньяну отвезти узника на остров Сент-Маргерит. Закрыть ему лицо железной маской. Под страхом смерти воспретить узнику снимать ее".
- Это справедливо, - проговорил Филипп со смирением. - Я готов.
- Арамис был прав, - шепнул Фуке мушкетеру, - это такой же настоящий король, как тот.
- Этот лучше, - отвечал ДаАртаньян, - только ему не хватает вас и меня.
VI
ПОРТОС СЧИТАЕТ, ЧТО СКАЧЕТ ЗА ГЕРЦОГСКИМ ТИТУЛОМ
Арамис и Портос, используя предоставленное им Фуке время, неслись с такой быстротой, что ими могла бы гордиться французская кавалерия. Портос не очень-то понимал, чего ради его заставляют развивать подобную скорость, но так как он видел, что Арамис яростно шпорит коня, то и он бешено шпорил своего.
Таким образом, между ними и Во вскоре оказалось двенадцать лье. Здесь им пришлось сменить коней и позаботиться о подставах. Во время этой непродолжительной передышки Портос решился деликатно расспросить Арамиса.
- Тес! - ответил ему Арамис. - Знайте только одно: наша фортуна зависит от нашей скорости.
И Портос устремился вперед, как если б он все еще был мушкетером 1626 года без гроша за душой. Это магическое слово "фортуна" для человеческого слуха всегда что-нибудь да означает. О, но обозначает "достаток" для тех, у кого нет ничего, оно обозначает "излишек" для тех, у кого есть достаток.
- Меня сделают герцогом, - вслух произнес Портос, хотя и говорил сам с собою.
- Возможно, - ответил, горько усмехаясь, Арамис, который расслышал слова Портоса, потому что тот в этот момент обгонял его.
Голова Арамиса пылала: напряжение тела все еще по превозмогло в нем душевного напряжения. Все, что может породить безудержный гyев, острая, не стихающая ни на мгновение зубная боль, все, какие только возможны, проклятия и угрозы, все это рычало, корчилось, вопило в мыслях поверженного прелата.
На его лице отчетливо проступали следы этой жестокой борьбы. Здесь, на большой дороге, никем не стесняемый, он мог, по крайней мере, отдаться своим чувствам, и он не лишал себя удовольствия сыпать проклятия при каждом промахе своей лошади и каждой рытвине на дороге. Бледный, то обливаясь горячим потом, то пронизываемый ледяным ознобом, он нещадно стегал свою лошадь и бил ее шпорами до крови.