Страница 434 из 573
- Чудесно! - вскричал ДаАртаньян, ошеломленный словами Портоса. - Но продолжайте, друг мой, я с восхищением слушаю вас.
- Итак, этот Коклен начертил на зеркале мою руку.
- Простите, но его имя Поклен.
- А я как сказал?
- Вы сказали Коклен.
- Да, вы правы. Так вот, Поклен рисовал на зеркале мою руку; на это ушло, однако, немало времени... он довольно долго смотрел на меня. Я и в самом деле был просто великолепен.
"А вас это не утомляет?" - спросил он меня. "Слегка, - сказал я в ответ, чуть-чуть сгибая колени. - Однако я могу простоять таким образом еще час или больше". - "Нет, нет, я никоим образом не допущу этого! У нас найдутся услужливые ребята, которые сочтут своим долгом поддержать ваши руки, как во время оно поддерживали руки пророков, когда они обращались с мольбой к господу". - "Отлично", - ответил я. "Но вы не сочтете подобную помощь унизительной для себя?" - "О нет, мой милый, - сказал я ему в ответ, - полагаю, что позволить себя поддерживать и позволить снять с себя мерку - это вещи очень и очень различные".
- Ваше рассуждение чрезвычайно глубокомысленно.
- После этого, - продолжал Портос, - он подал знак; подошли двое подмастерьев; один стал поддерживать мне левую руку, тогда как другой, с бесконечной предупредительностью, сделал то же самое с правой.
"Третий подмастерье - сюда!" - крикнул он.
Подошел третий.
"Поддерживайте поясницу господина барона". И подмастерье стал поддерживать мне поясницу.
- Так вы и позировали? - спросил даАртаньян.
- Так и позировал, пока Покпар расчерчивал зеркало.
- Поклеп, друг мой.
- Вы правы... Поклон. Послушайте, даАртаньян, я предпочитаю называть этого человека Вольером.
- Хорошо, пусть будет по-вашему.
- Все это время Вольер расчерчивал зеркало.
- Это было неплохо придумано.
- Еще бы! Мне чрезвычайно понравился этот способ; он очень почтителен и отводит каждому его место.
- И чем же все это кончилось?
- Тем, что никто так и не прикоснулся ко мне.
- Кроме трех подмастерьев, которые вас поддерживали.
- Разумеется, но я ужо, кажется, изложил, какое различие между тем, чтобы позволить себя поддерживать, и том, чтобы позволить снять с себя мерку.
- Вы правы, - сказал даАртаньян, говоря одновременно себе самому: "Черт возьми, или я глубоко заблуждаюсь, или этот мошенник Мольер и в самом деле получил от меня драгоценный подарок, и в какой-нибудь из его комедий мы вскоре увидим сцепу, списанную с натуры".
Портос улыбался.
- Чему вы смеетесь? - спросил его даАртаньян.
- Нужно ли объяснять? Я улыбаюсь, так как считаю себя счастливцем.
- Безусловно, я не знаю ни одного человека счастливее вас. Но какое же новое счастье привалило вам, мой милый Портос?
- Поздравьте меня.
- С удовольствием.
- По-видимому, я первый, с кого сияли этим способом мерку.
- Вы уверены в этом?
- Почти. Некоторые знаки, которыми обменялся Вольер с подмастерьями, внушили мне эту уверенность.
- Но, дорогой друг, меня это нисколько не удивляет, раз вы имели дело с Мольером.
- Вольером!
- Да нет же, черт подери! Зовите его, бог с вами, Вольером, но для меня он и впредь будет Мольер. Так вот, я сказал, что меня это нисколько не удивляет, раз вы имели дело с Мольером. Он человек очень смышленый, и именно вы внушили ему блестящую мысль.
- И я уверен, что она послужит ему в дальнейшем.
- Еще бы! Думаю, что она и впрямь послужит ему, и притом весьма основательно. Ибо, видите ли, дорогой мой Портос, из наших сколько-нибудь известных портных не кто иной, как Мольер, лучше всех одевает наших баронов, наших графов и наших маркизов... в точности по их мерке.
Произнеся эти слова, которые мы не собираемся обсуждать ни со стороны остроумия, ни с точки зрения их глубины, даАртаньян, увлекая за собой Портоса, вышел от Персерена и сел вместе с бароном в карсту. Мы их в пей и оставим и, если это угодно читателю, исследуем в СенМанде за Мольером и Арамисом.
XXXIII
УЛЕЙ, ПЧЕЛЫ И МЕД
Ваннский епископ, весьма недовольный встречей с даАртаньяном у Персерена, возвратился в Сеп-Мапде и достаточно дурном настроении. Мольер, напротив, восхищенный тем, что ему удалось сделать такой превосходный набросок и что, захоти он превратить этот набросок в картину, оригинал у него всегда под рукой, - Мольер вернулся в самом радостном расположении духа.
Вся левая сторона первого этажа дома была заполнена эпикурейцами: тут собрались все парижские знаменитости из числа тех, с кем Фуке был близок. Все они, уединившись в своих углах, занимались, подобно пчелам в ячейках сот, изготовлением меда для королевского пирога, которым Фуке предполагал угостить его величество Людовика XIV на предстоящем празднестве в Во.
Пелисон, подперев рукой голову, возводил фундамент пролога к "Несносным" - трехактной комедии, которую предстояло представить Поклону де Мольер, как говорил даАртаньян, или Коклену де Вольер, как говорил Портос.
Лоре со всем простодушием, присущим ремеслу журналиста, - ведь журналисты всех времен были всегда простодушными, - сочинял описание еще не состоявшегося празднества в Во.
Лафонтен переходил от одних к другим, как потерянная, рассеянная, назойливая и несносная тень, гудящая и нашептывающая каждому на ухо всякий поэтический вздор. Он столько раз мешал Пелисону сосредоточиться, что тот наконец, подняв недовольно голову, попросил:
- Отыскали бы мне, Лафонтен, хорошую рифму; ведь вы утверждаете, что прогуливаетесь в рощах Парнаса.
- Какая вам нужна рифма? - спросил баснописец, именуемый так г-жой де Севинье.
- Мне нужна рифма к свет.
- Бред, - отвечал Лафонтен.
- По, друг мой, куда же вы сунетесь со своим бредом, когда речь идет о прелестях Во? - вставил Лоре.
- К тому же, - заметил Пелисон, - это не рифма.
- Как так не рифма? - вскричал озадаченный Лафонтен.
- У вас отвратительная привычка, мой милый, привычка, которая помешает вам стать первоклассным поэтом. Вы небрежно рифмуете.
- Вы это и вправду находите, Пелисон?
- Да, нахожу. Знайте же, что всякая рифма плоха, если можно отыскать лучшую.
- В таком случае отныне я пишу только прозой, - сказал Лафонтен, воспринявший упрек Пелисона всерьез. - Я и так не раз уже думал, что я шарлатан, а не поэт, вот что я такое! Да, да, да, это - чистая правда.