Страница 421 из 573
- Нет, в доме не было зеркала, - ответил молодой человек.
Арамис огляделся вокруг и заметил:
- Его нет и здесь; тут приняты те же предосторожности, что и там.
- Какова же их цель?
- Сейчас вы узнаете. А теперь простите меня; вы сказали, что вас обучали математике, астрономии, фехтованию, верховой езде, но вы не упомянули истории.
- Иногда мой воспитатель рассказывал мне о деяниях Людовика Святого, Франциска Первого и Генриха Четвертого.
- И это все?
- Приблизительно все.
- И здесь я усматриваю тот же расчет: подобно тому как вас лишили зеркал, отражающих окружающие предметы, вас лишили также знакомства с историей, отражающей прошлое. Со времени вашего заключения вам запретили к тому же книги; таким образом, вам неизвестны многочисленные события, зная которые вы могли бы объединить в нечто цельное ваши разрозненные воспоминания и различные побуждения вашей души.
- Это верно, - сказал молодой человек.
- Выслушайте меня: я коротко расскажу вам о том, что произошло во Франции за последние двадцать три или двадцать четыре года, то есть с вероятной даты вашего рождения на свет божий, то есть с того момента, который представляет для вас особенный интерес.
- Говорите.
На лице молодого человека снова появилось присущее ему серьезное и сосредоточенное выражение.
- Знаете ли вы, кто был сыном Генриха Четвертого?
- Я знаю, по крайней мере, кто был его преемником.
- Откуда вы узнали об этом?
- На монете тысяча шестьсот десятого года изображен Генрих Четвертый; между тем на монете тысяча шестьсот двенадцатого года изображен уже Людовик Тринадцатый. На основании этого, поскольку вторую монету отделяют от первой только два года, я сделал вывод, что Людовик Тринадцатый, очевидно, и был преемником Генриха Четвертого.
- Итак, - продолжал Арамис, - вы осведомлены о том, что последним королем, царствовавшим до нашего короля, был Людовик Тринадцатый.
- Да, осведомлен, - ответил молодой человек, слегка покраснев.
- Это был государь с благородными намерениями, с широкими планами, но выполнение их постоянно откладывалось из-за разных несчастий и борьбы, которую пришлось вести его первому министру Ришелье с французской знатью. Он - я говорю о Людовике Тринадцатом - был человеком слабохарактерным. Умер он еще молодым и в печали.
- Да, я знаю об этом.
- Его долго терзала забота о престолонаследнике. Для государей это очень мучительная забота, ибо они должны думать не только о том, чтобы оставить по себе добрую память, но и о том, чтобы их замыслы жили и после их смерти и дело их было продолжено.
- А разве Людовик Тринадцатый умер бездетным? - спросил с усмешкой узник.
- Нет, но он долгое время был лишен радости быть отцом; он слишком долго предавался печали, что умрет, не оставив наследника. И эта мысль ввергала его в отчаянье, как вдруг его супруга, королева Анна Австрийская...
Узник вздрогнул.
- Знали ли вы, - перебил сам себя Арамис, - что супругу Людовика Тринадцатого звали Анной Австрийской?
- Продолжайте, - сказал молодой человек, не ответив на вопрос Арамиса.
- Как вдруг, - рассказывал Арамис, - Анна Австрийская объявила, что ожидает ребенка. Это известие вызвало всеобщую радость, и все молились о счастливом разрешении королевы от бремени. Наконец пятого сентября тысяча шестьсот тридцать восьмого года королева родила сына.
Тут Арамис взглянул на своего собеседника, и ему показалось, что тот побледнел.
- Вы сейчас услышите от меня, - предупредил юношу Арамис, - историю, которую в данное время могли бы поведать вам лишь очень немногие, ибо то, что я собираюсь сказать, считается тайной, умершей вместе с умершими или погребенной в бездонных глубинах исповеди.
- И вы откроете мне эту тайну? - спросил молодой человек.
- О, - сказал Арамис с усмешкою в голосе, - я не думаю, что подвергаю себя опасности, вверяя ее заключенному, не испытывающему никакого желания покинуть Бастилию.
- Я вас слушаю, сударь.
- Так вот, продолжаю. Королева родила сына. Но в то самое время, когда двор ликовал при этом известии, в то время, когда король, показав новорожденного народу и знати, садился за стол, чтобы отпраздновать это радостное событие, у королевы, оставшейся в одиночестве, снова начались родовые схватки, и у нее родился еще один сын.
- О, - произнес узник, проговариваясь, что он осведомлен лучше, чем можно было предполагать на основании его слов. - Я думал, что брат короля родился лишь...
Арамис покачал головой.
- Погодите, будет продолжение.
Узник нетерпеливо вздохнул и приготовился слушать.
- Да, - сказал Арамис, - королева родила еще одного сына, второго сына, которого приняла Перонетта, ее повивальная бабка.
- Перонетта! - прошептал молодой человек.
- Сразу же побежали за королем; ему на ухо сообщили о происшедшем; он встал из-за стола и поспешил к королеве. Но на этот раз на лице его не было выражения радости; напротив, оно выражало скорее ужас. Рождение близнеца превратило его радость от рождения первого сына в печаль, ибо (вы этого, конечно, не знаете) во Франции престол переходит к старшему сыну, который и царствует после отца.
- Я это знаю.
- Между тем врачи и юристы высказывают предположение, что отнюдь не бесспорно, будто старшим по законам бога и законам природы является тот, кто первым вышел из материнского чрева.
Приглушенный крик вырвался из груди узника; он стал белее простыни, которой был накрыт.
- Теперь вы поймете, - продолжал Арамис, - почему короля, который с такой радостью увидел свое воспроизведение в новорожденном, охватило отчаяние, едва он подумал о том, что отныне у него не один наследник, а два, и что тот, кто появился на свет вторым и чье рождение осталось безвестным, станет, быть может, оспаривать права старшинства у другого, того, кто родился на два часа раньше и кто вот уже два часа считается законным престолонаследником, и в этом случае одному богу ведомо, что произойдет в будущем. Ведь может статься, что второй его сын, отвечая интересам или капризам какой-либо партии, посеет когда-нибудь в королевстве раздоры и братоубийственную войну, подрывая тем самым династию, которую ему подобало бы укреплять.