Страница 304 из 573
- Он положительно уморит меня своей фламандской флегматичностью, вскричала Монтале.
- А вы совсем собьете меня с толку вашей итальянской живостью. Итак, я вам сказал, что наши влюбленные будут посылать друг другу целые тома. Но что же из этого?
- А то, что ни одна из наших дам не может хранить получаемых писем.
- Без сомнения.
- И то, что господин де Гиш тоже не решится хранить полученные им письма.
- Вероятно.
- Значит, я буду хранить всю эту переписку у себя.
- Это совершенно невозможно, - сказал Маликорн.
- Почему же?
- Потому, что вы не дома; потому, что у вас общая комната с Лавальер; потому, что комнату фрейлин частенько осматривают и обыскивают; потому, что королева ревнива, как испанка, и королева-мать ревнива, как две испанки, и, наконец, принцесса ревнива, как десять испанок...
- Вы кое-кого забываете.
- Кого?
- Принца.
- Я говорил только о женщинах. Итак, перенумеруем. Номер первый принц.
- Номер второй - де Гиш.
- Номер третий - виконт де Бражелон.
- Номер четвертый - король.
- Король?
- Конечно, король; он не только самый ревнивый, но и самый могущественный из всех.
- О, дорогая!
- Дальше!
- В какое же осиное гнездо вы попали!
- А вы хотите идти за мной?
- Конечно, хочу. Однако...
- Однако...
- Однако, пока есть еще время, я думаю, было бы благоразумнее вернуться.
- А я, напротив, думаю, что было бы благоразумнее сразу же овладеть всеми этими интригами.
- Вы не справитесь.
- С вашей помощью я справлюсь и с десятью. Это моя стихия, дорогой мой. Я создана для придворной жизни, как саламандра создана, чтобы жить в огне.
- Ваше сравнение нисколько не успокаивает меня, дорогая. Я слышал от очень ученых людей, что, во-первых, саламандр не существует, а во-вторых, если бы они и существовали, то выходили бы из огня совершенно изжаренными.
- Ваши ученые, может быть, отлично знают все, что касается саламандр, но они не скажут вам того, что я сейчас скажу, а именно: Оре де Монтале меньше чем через месяц суждено стать первым дипломатом при французском дворе!
- Пожалуй, но при условии, что я буду вторым.
- Идет; союз наступательный и оборонительный, разумеется.
- Только остерегайтесь писем.
- Я буду отдавать их вам, по мере того как они будут поступать ко мне.
- Что скажем мы королю о принцессе?
- Что принцесса все еще любит короля.
- Что скажем мы принцессе о короле?
- Что она поступит весьма опрометчиво, если не будет щадить его.
- Что скажем мы Лавальер о принцессе?
- Что вздумается. Лавальер наша.
- Наша?
- Вдвойне.
- Как так?
- Во-первых, благодаря виконту де Бражелону.
- Объяснитесь.
- Надеюсь, что вы не забыли, что господин де Бражелон писал много писем мадемуазель де Лавальер.
- Я ничего не забываю.
- Эти письма получала я, и я их прятала.
- Значит, они у вас?
- У меня.
- Где же - здесь?
- О нет, они в Блуа, в знакомой вам комнатке.
- Милая комнатка, комнатка, наполненная любовью, преддверие дворца, в котором я когда-нибудь поселю вас! Но простите, вы говорите, что все эти письма в той комнатке?
- А вы не прятали их в шкатулку?
- Конечно, в ту самую шкатулку, куда я прятала письма, полученные от вас, и мои собственные письма, когда дела или развлечения мешали вам приходить на свидание.
- Отлично! - воскликнул Маликорн.
- Почему вы так довольны?
- Потому, что мне не придется ездить за письмами в Блуа. Они у меня здесь.
- Вы привезли шкатулку?
- Она была мне дорога, потому что она ваша.
- Так храните ее хорошенько. В шкатулке есть документы, которые впоследствии будут стоить очень дорого.
- Я это знаю. Именно поэтому я смеюсь, и смеюсь от всего сердца!
- Теперь последнее слово.
- Почему же последнее?
- Нам нужны будут помощники?
- Никаких.
- Лакеи, горничные?
- Нет, никого. Это не годится. Вы сами будете отдавать письма и сами получать их. Никаких обид! Если господин Маликорн и мадемуазель Ора не будут устраивать свои дела сами, то дела эти попадут в чужие руки.
- Вы правы. Но что такое происходит у господина де Гиша?
- Ничего; он открывает окно.
- Бежим скорее!
И оба исчезли; заговор был составлен.
Действительно, в комната графа де Гиша открылось окно. Но это он сделал не только для того, чтобы, как предположили бы несведущие, постараться увидеть тень принцессы через занавески; графа волновали не одни только любовные чувства.
Как мы уже сказали, к нему только что приехал курьер, посланный Бражелоном. Бражелон писал де Гишу. Граф дважды перечитал письмо Рауля, которое произвело на него глубокое впечатление.
- Странно! Странно! - шептал он. - Какими могучими средствами судьба влечет людей к цели!
И, отойдя от окна, - поближе к свету, он в третий раз перечитал это письмо, строки которого жгли его мозг и глаза.
"Кале,
Дорогой граф!
Я встретил в Кале г-на де Варда, который был тяжело ранен на дуэли с герцогом Бекингэмом.
Де Вард, как вы знаете, человек храбрый, но мстительный и злобный.
Он говорил мне о вас, уверяя, что очень к вам расположен; говорил также о принцессе, которую он находит красивой и любезной. Он догадался о вашей любви к известной вам особе.
Он говорил также о той, кого я люблю, и выразил мне большое сочувствие, сопровождая его такими темными намеками, что я сперва испугался, но потом приписал их его привычке держаться таинственно.
Дело вот в чем.
Он получил из Фонтенбло известия. Вы понимаете, их мог сообщить ему только г-н де Лоррен.
Говорят, так сообщается ему в этих известиях, что в сердце короля произошла перемена. Вы знаете, кого это касается. Кроме того, сообщается в этих же известиях, говорят об одной фрейлине, которая дает повод к злословию.
Эти неопределенные фразы отняли у меня сон. Я пожалел, что мой характер, прямой и слабый, несмотря на известную долю упрямства, помешал мне ответить на эти утверждения.
Так как г-н де Вард уезжал в Париж, то я не стал его задерживать объяснениями. Сознаюсь откровенно, мне казалось неделикатным подвергать допросу человека, раны которого едва зарубцевались.
Короче говоря, он уехал - уехал, по его словам, для того, чтобы посмотреть на любопытное зрелище, которое, наверное, в самом скором времени будет представлять двор. Прощаясь, он поздравил меня и выразил соболезнование. Я не понял ни того, ни другого. Я был сбит с толку своими мыслями и недоверием к этому человеку, недоверием, которого, как вам хорошо известно, я никогда не мог преодолеть.