Страница 284 из 573
- Нет, я восхищена, - отвечала Лавальер с грустью. - Но зачем желать того, что не может нам принадлежать?
Король, чуть наклонившись вперед и вытянув шею, внимательно прислушивался к словам Луизы. Едва затих ее голос, как он, весь сияющий, встал и, пройдя всю залу, приблизился к Лавальер.
- Вы ошибаетесь, мадемуазель, - сказал он ей, - вы женщина, а всякая женщина имеет право на женские драгоценности.
- О государь! - воскликнула Лавальер. - Значит, ваше величество совершенно не хочет верить в мою скромность?
- Я верю, что вы украшены всеми добродетелями, мадемуазель, в том числе искренностью, и прошу вас откровенно сказать, как вы находите эти браслеты.
- Они так прекрасны, государь, что могут быть поднесены только королеве.
- Я в восторге от ваших слов, мадемуазель. Браслеты ваши, и король просит вас принять их.
Лавальер почти с испугом протянула футляр королю, но тот мягко отстранил дрожащую руку Лавальер. Все замерли от удивления, воцарилась тишина. Однако королевы, не слышавшие этого разговора, не могли попять всего происходящего.
Принцесса поманила к себе де Тонне-Шарант.
- Боже мой, что за счастливица Лавальер, - воскликнула Атенаис, - король только что подарил ей браслеты!
Принцесса до крови закусила губы. Молодая королева посмотрела на нее, потом на Лавальер и расхохоталась. Анна Австрийская сидела неподвижно, поглощенная зародившимися у нее подозрениями, и невыносимо страдала от боли в груди.
Де Гиш, увидя бледность принцессы и поняв ее причину, поспешно вышел. Воспользовавшись общей суматохой, Маликорн подошел к Монтале и шепнул ей:
- Ора, подле тебя наше счастье и наше будущее.
- Да, - отвечала Монтале.
И она нежно поцеловала Лавальер, которую охотно задушила бы.
VIII
МАЛАГА
Во время этой долгой и жестокой борьбы страстей, разыгравшейся под кровом королевского дворца, один из наших героев, которым меньше всего следовало бы пренебрегать, находился, однако, в большом пренебрежении, был забыт и очень несчастен.
Действительно, даАртаньян, которого нужно назвать по имени, чтобы вспомнить о его существовании, - д'Артаньян не имел решительно ничего общего с этим блестящим и легкомысленным обществом. Пробыв с королем два дня в Фонтенбло, посмотрев пасторали и героекомические маскарады своего повелителя, мушкетер почувствовал, что это не может наполнить его жизнь.
Он был окружен людьми, которые поминутно обращались к нему:
- Как по-вашему, идет мне этот костюм, господин даАртаньян?
А он отвечал спокойным и насмешливым голосом:
- По-моему, вы разряжены, как самая красивая обезьяна на Сен-Лоранской ярмарке.
Это был обычный комплимент даАртаньяна; волей-неволей приходилось довольствоваться им.
Когда же его спрашивали:
- Как вы оденетесь сегодня вечером, господин д'Артаньян?
Он отвечал:
- Наоборот, я разденусь.
И все хохотали, даже дамы.
Но, проведя таким образом два дня, мушкетер увидел, что в замке не происходит ничего серьезного и что король совершенно забыл или, по крайней мере, делал вид, что совершенно забыл, и Париж, и Сен-Манде, и Бель-Иль, что г-н Кольбер размышлял только об иллюминациях и фейерверках, что дамам предстояло, по крайней мере, еще целый месяц строить глазки и отвечать на нежные взоры.
И даАртаньян попросил у короля отпуск по семейным делам.
В ту минуту, когда даАртаньян обратился к королю с этой просьбой, Людовик ложился спать, утомленный танцами.
- Вы хотите меня покинуть, господин даАртаньян? - с удивлением спросил он.
Людовик XIV никак не мог понять, чтобы кто-нибудь, имея счастье лицезреть его, был в силах расстаться с ним.
- Государь, - сказал даАртаньян - я уезжаю, потому что я вам не нужен. Ах, если бы я мог поддерживать вас во время танцев, тогда другое дело.
- Но, дорогой даАртаньян, - серьезно отвечал король, - кавалеров не поддерживают во время танцев.
- Простите, - поклонился мушкетер, продолжая иронизировать, - право, я этого не знал.
- Значит, вы не видели, как я танцую? - удивился король.
- Видел; но я думал, что с каждым днем танцы будут исполняться все с большим жаром. Я ошибся, тем более мне здесь нечего делать. Государь, повторяю, я вам не нужен. Кроме того, если я понадоблюсь, ваше величество знаете, где меня найти.
- Хорошо, - согласился король.
И дал ему отпуск.
Поэтому мы не станем искать даАртаньяна в Фонтенбло, это было бы бесполезно, но, с позволения читателей, поедем прямо на Ломбардскую улицу, в лавку под вывеской "Золотой пестик", к нашему почтенному приятелю Планше.
Восемь часов вечера, жарко; открыто одно-единственное окно в комнате на антресолях. Ноздри мушкетера щекочет запах пряностей, смешанный с менее экзотическим, но более едким, проникающим с улицы запахом навоза.
ДаАртаньян устроился в громадном кресле, положив ноги на табурет, так что его туловище образует тупой угол. Его взгляд, обыкновенно проницательный и подвижный, теперь застыл. ДаАртаньян тупо глядит на кусочек голубого неба, виднеющийся в просвете между трубами. Этот лоскуток неба так мал, что его хватило бы только на починку мешков с чечевицей или бобами, которыми завалена лавка в нижнем этаже.
Окаменевший в этой позе, даАртаньян не похож больше на вояку, не похож и на придворного офицера; это просто буржуа, дремлющий от обеда до ужина, от ужина до отхода ко сну. Мозг его теперь так окостенел, что в нем не осталось места ни для одной мысли, материя всецело завладела духом и бдительно стережет, как бы под крышку черепа не пробрался контрабандой какой-нибудь обрывок мысли.
Итак, был вечер; в лавках зажигались огни, а окна в верхних этажах закрывались; раздавались шаги сторожевого патруля.
ДаАртаньян по-прежнему ничего не слышал и тупо смотрел на клочок неба. В двух шагах от него, в темноте, лежал на мешке Планше, подперев подбородок руками. Он смотрел на даАртаньяна, который мечтал или спал с открытыми глазами.
Наблюдения Планше длились уже долго.
- Гм, гм... - проворчал он наконец.
ДаАртаньян не шевельнулся. Тогда Планше понял, что нужно принять какие-то более радикальные меры. После зрелого размышления он нашел, что при настоящем положении вещей самое лучшее слезть с мешка на пол, что он и сделал, пробормотав при этом: