Страница 239 из 573
- И которую вы любите?
- Я не говорю ни да, ни нет, дорогой мой... Вы понимаете, что нельзя рисковать своим сердцем очертя голову и что сначала нужно принять меры предосторожности.
- Вы правы, - вздохнул де Гиш, - сердце - весьма хрупкая вещь.
- Мое в особенности. Оно такое нежное, уверяю вас.
- О, это всем известно, граф. А дальше?
- А дальше вот что. Дело идет попросту о мадемуазель де Тонне-Шарант.
- Вот как! Дорогой Сент-Эньян, мне кажется, что вы сошли с ума.
- Почему же?
- Я никогда не покровительствовал мадемуазель де Тонне-Шарант.
- Неужели?
- Никогда.
- А разве не вы представили мадемуазель де ТоннеШарант принцессе?
- Но вам ведь лучше чем кому-либо должно быть известно, дорогой граф, что мадемуазель де Тонне-Шарант из такого дома, что не нуждается ни в какой протекции, а, напротив, сама принцесса желала иметь ее своей фрейлиной.
- Вы смеетесь надо мной.
- Нет, честное слово, не понимаю, что вы хотите сказать.
- Значит, вы не причастны к тому, что она допущена ко двору?
- Пет.
- Вы с ней незнакомы?
- Впервые я увидел ее в тот день, когда она представлялась принцессе. А поскольку я совсем не покровительствовал ей, совсем незнаком с ней, то и не могу дать вам, дорогой граф, сведений, которые вы хотели бы получить.
При этом де Гиш сделал движение, как бы намереваясь ускользнуть от своего собеседника.
- Стойте, стойте, - воскликнул де Сент-Эньян, - я вас задержу еще минутку.
- Простите, но мне кажется, что час поздний, пора домой.
- Однако вы не спешили домой, когда я вас встретил, или, точнее, нашел?
- Я к вашим услугам, дорогой граф, если вы собираетесь что-нибудь сказать мне.
- И отлично, клянусь создателем! Получасом раньше, получасом позже от этого ваши кружева не изомнутся ни больше, ни меньше. Поклянитесь мне, что причиной вашего молчания не являются какие-нибудь дурные сведения об этой девушке.
- Что вы, насколько мне известно, она чиста, как хрусталь.
- Вы обрадовали меня! Однако я не хочу производить впечатления человека, плохо осведомленного в этих делах. Всем известно, что вы поставляли фрейлин ко двору принцессы. По поводу этого сложили даже песенку про вас.
- Дорогой мой, ведь вы же отлично знаете, что при дворе это делают по всякому поводу.
- Вы знаете эту песню?
- Нет, спойте, тогда я буду знать.
- Охотно; правда, я забыл, как она начинается, но помню, как она кончается.
- Ладно, и это уже кое-что.
Всех фрейлин, слышь,
Поставщик Гиш.
- И смысла мало, и рифма скверная.
- Чего же вы хотите, дорогой мой? Эту песню сочинил не Расин, не Мольер, а Лафельяд; а ведь вельможа не может владеть рифмой, как заправский стихотворец.
- Как досадно, что вы помните только конец.
- Погодите, погодите, вот начало второго куплета.
- Слушаю.
Дал место кавалер
Монтале и...
- Тьфу! "И Лавальер", - воскликнул нетерпеливо до Гиш, совершенно не понимая, куда гнет де Сент-Эньян.
- Да, да, это самое, Лавальер! Вы правильно подобрали рифму, дорогой мой.
- Ужасно трудно было догадаться!
- Монтале и Лавальер, вот именно. Этим самым двум девчонкам вы и протежировали.
И Сент-Эньян расхохотался.
- А почему же в песне совсем ничего не сказано о мадемуазель де Тонне-Шарант? - спросил де Гиш.
- Не знаю.
- Итак, вы удовлетворены?
- Разумеется; но там все-таки упоминается Монтале, - сказал Сент-Эньян, продолжая смеяться.
- О, вы ее найдете повсюду! Очень быстрая девица.
- Вы ее знаете?
- Скорее понаслышке. За нее хлопотал некий Маликорн, которому, в свою очередь, протежировал Маникан; Маникан просил меня устроить Монтале фрейлиной при дворе принцессы, а Маликорна офицером в свите принца. Я попросил за них; ведь вы знаете, что я питаю некоторую слабость к этому чудаку Маникану.
- Что же, ваши труды увенчались успехом?
- Что касается Оры де Монтале - да; по отношению к Маликорну - и да и нет, его только терпят. Это все, что вы хотели знать?
- Остается рифма.
- Какая рифма?
- Подысканная вами.
- Лавальер?
- Да.
И Сент-Эньян снова залился смехом, который так раздражал де Гиша.
- Да, это точно, я ввел ее к принцессе, - проговорил де Гиш.
- Ха-ха-ха!
- Но, дорогой граф, - сказал очень сухо и холодно де Гиш, - вы сделаете мне большое одолжение, если но будете отпускать шуточек относительно этого имени. Мадемуазель Ла Бом Леблан де Лавальер особа совершенно безупречная.
- Совершенно безупречная?
- Да.
- А разве до вас не дошли последние слухи? - спросил де Сент-Эньян.
- Нет, и вы очень меня обяжете, дорогой граф, если сохраните эти слухи для себя и для тех, кто распускает их.
- Почему вас так волнует это?
- Потому что де Лавальер любит один из моих близких друзей.
Сент-Эньян вздрогнул.
- Вот как! - воскликнул он.
- Да, граф! - продолжал де Гиш. - Вы самый воспитанный из всех французов и должны понять поэтому, что я не позволю ставить своего друга в смешное положение.
- Понимаю как нельзя лучше!
И Сент-Эньян прикусил губы от досады и обманутого любопытства.
Де Гиш вежливо поклонился ему.
- Вы прогоняете меня, - сказал Сент-Эньян, которому до смерти хотелось узнать имя друга.
- Нисколько, дражайший... Я собираюсь кончить свои стихи к Филис.
- Что же это за стихи?
- Четверостишие. Понимаете ли, четверостишие - тонкая вещь.
- Еще бы!
- А так как из четырех стихов мне осталось сочинить еще три с половиной, то я хочу сосредоточиться.
- Ну, понятно. До свидания, граф!
- До свидания!
- Кстати...
- Что?
- У вас легкая рука?
- Очень.
- Следовательно, вы успеете окончить ваши три с половиной стиха к завтрашнему утру?
- Надеюсь.
- В таком случае до завтра.
- До завтра, прощайте.
Сент-Эньяну волей-неволей пришлось раскланяться; он исчез за деревьями.
Во время разговора де Гиш и Сент-Эньян отошли довольно далеко от замка.
У всякого математика, всякого поэта и всякого мечтателя свои развлечения; Сент-Эньян, расставшись с до Гишем, очутился на краю парка, где начинались уже разные службы и где за большими купами акаций и каштанов, оплетенных диким виноградом, возвышалась стена, отделявшая парк от двора со службами.