Страница 216 из 573
Она поняла, что Людовик колеблется, быть может, даже терзается сомнениями и надо слегка подтолкнуть это ленивое или робкое сердце.
- Итак?.. - проговорила она, прерывая молчание.
- Что вы хотите сказать? - спросил Людовик.
- Я хочу сказать, что мне придется вернуться к принятому мной решению.
- К какому решению?
- К тому, которое я уже сообщила вашему величеству, когда между нами происходило первое объяснение по поводу ревности принца.
- Что же вы мне сказали тогда? - с беспокойством спросил Людовик.
- Разве вы уже забыли, государь?
- Увы, если это какое-нибудь новое несчастье, то, наверное, скоро вспомню.
- О, это несчастье только для меня, государь, - отвечала Генриетта, но несчастье необходимое.
- Да скажите же наконец, что такое!
- Отъезд!
- Ах, сделать это неумолимое решение?
- Поверьте, государь, что я приняла это решение не без жестокой внутренней борьбы... Право, государь, мне следует вернуться в Англию.
- Никогда, никогда я не допущу, чтобы вы покинули Францию! - вскричал король.
- И однако же, - продолжала принцесса тоном кроткой решимости, - это совершенно необходимо, государь. Больше того, я убеждена, что такова воля вашей матери.
- Воля! - воскликнул король. - Вы произнесли странное слово в моем присутствии, дорогая сестра!
- Но разве, - ответила с улыбкой Генриетта, - вы не подчинились бы с удовольствием воле доброй матери?
- Перестаньте, бога ради; вы разрываете мне сердце. Вы говорите о своем отъезде с таким спокойствием...
- Я не рождена для счастья, государь, - грустно отвечала принцесса, с детства я привыкла к тому, что самые дороге мои мечты не сбываются.
- Вы говорите правду? И теперь отъезд помешал бы осуществиться дорогой вам мечте?
- Если я отвечу "да", вас это утешит, государь?
- Жестокая!
- Тише, государь, к нам идут.
Король осмотрелся кругом.
- Нет, никого, - сказал он. Потом, снова обращаясь к принцессе, продолжал: - Послушайте, Генриетта, ведь против ревности мужа есть и другие средства, кроме вашего отъезда, который убил бы меня...
Генриетта с сомнением пожала плечами.
- Да, да, убил бы, - продолжал Людовик. - Неужели, повторяю, ваше воображение... или, лучше сказать, ваше сердце не способно внушить вам что-нибудь иное?
- Боже мой, что, по-вашему, оно должно внушить мне?
- Скажите, как доказать человеку, что его ревность не имеет основания?
- Прежде всего, государь, ему не дают никаких поводов к ревности, то есть любят только его.
- Я ожидал иного.
- Чего же вы ожидали?
- Ревнивца можно успокоить, скрывая свое чувство к тому, кто возбуждает его ревность.
- Скрывать трудно, государь.
- Счастье всегда добывается с трудом. Что касается меня, то, клянусь вам, я могу, если нужно, сбить с толку всех ревнивцев, сделав вид, что отношусь к вам так же, как к любой другой женщине.
- Плохое, слабое средство, - проговорила молодая женщина, покачивая прелестною головкою.
- Вам никак не угодишь, дорогая Генриетта, - сказал Людовик с неудовольствием. - Вы отвергаете все, что я предлагаю. Но, по крайней мере, предложите что-нибудь сами... Я очень доверяю изобретательности женщин.
- Хорошо, я придумала. Вы слушаете, государь?
- Что за вопрос? Вы решаете мою судьбу и спрашиваете, слушаю ли я!
- Я сужу по себе. Если бы я подозревала, что мой муж ухаживает за другой женщиной, то меня могла бы успокоить только одна вещь?
- Какая?
- Мне нужно было бы прежде всего убедиться, что он не интересуется этой женщиной.
- Да ведь это самое я говорил вам сейчас.
- Да, но только я бы не успокоилась, пока не увидела бы, что он ухаживает за другою.
- Ах, я понимаю вас, Генриетта, - с улыбкой подхватил Людовик. - Это средство, конечно, остроумно, но жестоко.
- Почему?
- Вы излечиваете ревнивца от подозрений, по наносите ему рану в сердце. Страх его пройдет, но остается боль, а это, по-моему, еще хуже.
- Согласна. Но зато он не заметит, даже подозревать не будет, кто его настоящий враг, и не помешает истинной любви. Он направит свое внимание в ту сторону, где оно никому и ничему не повредит. Словом, государь, моя система, против которой вы, к моему удивлению, возражаете, вредна для ревнивца, но полезна для влюбленных. А кто же, государь, кроме вас, когда-нибудь жалел ревнивца? Это особая болезнь, гнездящаяся в воображении, и, как все воображаемые болезни, она неизлечима. Дорогой государь, я вспоминаю по этому поводу афоризм моего ученого доктора Доли, очень остроумного человека. "Если у вас две болезни, - говорил он, - выберите одну, которая вам больше нравится, я вам оставлю ее. Она поможет мне справиться с другой".
- Хорошо сказано, дорогая - Генриетта, - с улыбкою отвечал король. Я завтра же назначу ему пенсию за его афоризм. Вот и вы, Генриетта, изберите меньшее из зол. Вы не отвечаете, улыбаетесь. Я догадываюсь: меньшее из зол - пребывание во Франции? Ну и отлично. Это зло я вам оставлю, а сам примусь лечить большее зло и сегодня же подыщу предмет для отвлечения внимания ревнивцев обоего пола, которые преследуют вас.
- Тес... На этот раз к нам и вправду подходят, - сказала принцесса и наклонилась, чтобы сорвать барвинок в густой траве.
И в самом деле, с вершины горки по направлению к ним мчалась целая толпа дам и кавалеров. Причиною этого набега был великолепный виноградный сфинкс, похожий сверху на сову и с нижними крылышками, напоминающими лепестки розы.
Эта редкая добыча попалась в сачок мадемуазель де Тонне-Шарант, которая с гордостью показывала ее своим менее счастливым соперницам. Царица охоты уселась в двадцати шагах от скамьи, на которой помещались Людовик и Генриетта, прислонилась к роскошному дубу, обвитому плющом, и приколола бабочку к своей длинной трости. Мадемуазель де Тонне-Шарант была очень хороша собою. Поэтому кавалеры покинули прочих дам и столпились около нее в кружок, под предлогом поздравить ее с удачею.
Король и принцесса, улыбаясь, смотрели на эту сцену, как взрослые смотрят на игры детей.
- Что вы скажете о мадемуазель де Тонне-Шарант, Генриетта? - спросил король.
- Скажу, что волосы у нее слишком светлые, - отвечала принцесса, сразу указывая на единственный недостаток, который можно было поставить в упрек почти совершенной красоте будущей г-жи де Монтеспан.