Случайные встречи


«Случайные встречи» — одна из последних книг американского писателя, в которой автор рассказывает о тех, с кем ему довелось встретиться за свою долгую жизнь, о смешных и грустных эпизодах, непрерывающаяся цепь которых и есть бытие человека. В сборник вошли также рассказы разного периода, в том числе рассказы, изданные отдельной книжкой после смерти писателя, — «Меня зовут Сароян».

Змея


«Гуляя по майскому парку, он заметил крохотную коричневую змею, ускользающую от него прочь сквозь траву и листья, и погнался за ней с длинной веткой, ощущая при этом инстинктивный страх человека перед рептилией.

Ах, подумал он, наш символ зла, и ткнул змею кончиком ветки, заставив извиваться. Та подняла головку и ужалила ветку, затем лихорадочно пустилась наутек в траву, а он — за ней.

Змея была очень красива и удивительно умна. Он хотел бы побыть рядом с ней и узнать ее поближе…»

 

Перевод: Арам Оганян

Земля, день, ночь и я


«Oн слушал сидевшую за столом напротив девушку, и та говорила ему о чем-то, что касалось их обоих, что зародилось в нем давным-давно и не закончится никогда, что есть в человеке… о земле, о жизни на земле, дни и ночи напролет, о сути и движении, о себе.

Из окна второго этажа он увидел человека на велосипеде… оседланные им два колеса катятся по плоскости города… а девушка говорит…»

 

Перевод: Арам Оганян

Заговор


«Грустное и солнечное» творчество американского писателя Уильяма Сарояна хорошо известно читателям по его знаменитым романам «Человеческая комедия», «Приключения Весли Джексона» и пьесам «В горах мое сердце…» и «Путь вашей жизни». Однако в полной мере самобытный, искрящийся талант писателя раскрылся в его коронном жанре – жанре рассказа. Свой путь в литературе Сароян начал именно как рассказчик и всегда отдавал этому жанру явное предпочтение: «Жизнь неисчерпаема, а для писателя самой неисчерпаемой формой является рассказ».

 Сароян пытался воплотить заявленную им самим еще в молодости программу – «понять и показать человека как брата», говорить с людьми и о людях на «всеобщем языке – языке человеческого сердца, который вечен и одинаков для всех на свете», «снабдить пустившееся в странствие человечество хорошо разработанной, надежной картой, показывающей ему путь к самому себе».

Я снимаю перед тобой шляпу, любовь


Уильям Сароян

Я снимаю перед тобой шляпу, любовь

Проснувшись, я не знал, какое число, который час, в каком я городе. Знал только, что я — в гостиничном номере. Либо было уже очень поздно, либо это был очень маленький городишко. Я не знал, что мне делать: встать с постели или продолжать лежать одетым. Было темно.

Я знал, что чувствую то же.

Любовь — нелепость, была и будет. Это единственное, что у нас есть, но это всегда — нелепость. Она слишком хороша для всех, кроме птиц. Она слишком прекрасна для всех форм жизни, захламленных ерундой, которая всегда захламляет человеческую жизнь. Она чересчур тонка для существ, населяющих мир, которые должны работать, зарабатывать деньги и не могут питаться водой и воздухом.

Она слишком хороша для животных, которые умеют говорить.

Я проснулся и вспомнил, где я и почему. Я находился в гостиничном номере отеля «Прибрежный» в Рино, но я приехал в Рино не для развода[1] — ведь я не был женат. Я был в Рино, потом…

В теплой тихой долине дома


Уильям Сароян

В теплой тихой долине дома

В горах мое сердце

В 1914 году, когда мне было еще совсем немного лет, к нам на улицу Сан-Бенито забрел один старик по пути в дом для престарелых. Он шел, играя на трубе, и остановился перед нашим домом. Я выбежал со двора, чтобы послушать, но он больше не трубил.

Тогда я сказал:

— Сыграйте что-нибудь еще, так хочется послушать.

А он говорит:

— Молодой человек, не принесешь ли ты стаканчик воды старику, у которого сердце не здесь, а в горах?

— В каких горах? — спросил я.

— Шотландских, — сказал старик. — Так как же насчет водички?

— А что делает ваше сердце в шотландских горах?

— Тоскует, — сказал старик. — Пожалуйста, принеси мне стаканчик холодной воды.

— А где ваша мама? — говорю я.

— Моя мама в Талсе, штат Оклахома, но сердце ее не там.

— А где же? — говорю.

— В шотландских горах, — сказал старик. — Молодой человек, мне ужа…

Война


«Карл-Пруссак, пяти лет от роду, тевтонец с образцовой военной выправкой, печатает шаг перед домом. Он наделен от природы восхитительной и занятной культурой речи, будто ему, малышу, ведомо чувство собственного достоинства смертного человека во время беседы, и он не смеет злоупотреблять этим даром, лишь изредка раскрывая рот — только чтобы изречь три-четыре слова исключительно к месту и впопад. Он живет в доме напротив и слывет предметом гордости своего деда, осанистого мужчины лет пятидесяти с безупречными немецкими усами, чья фотография несколько лет назад появилась в газете в связи с какой-то политической кампанией. Он начал учить Карла ходить, как только малыш научился держаться на ножках; и его видели с белобрысым мальчуганом в синем комбинезончике, вышагивающим полквартала туда и обратно, держащим ребенка за ручки и показывающим, как нужно четко и чуть горделиво ставить ногу — в духе кайзеровской Германии: колени не сгибать, каждый шаг как застывший пинок…»

 

Перевод: Арам Оганян

Волнистая линия


«Я жил по соседству с вечерней школой. По вечерам зажигались огни, и мне становились видны мужчины и женщины в классных комнатах. Они ходили туда-сюда, но их не было слышно. Я видел, как они переговариваются друг с другом, и мне подумалось, вот бы там оказаться и слушать, о чем они говорят. Туда стоило пойти. Я вовсе не собирался совершенствовать свои мыслительные способности — с этим я покончил. Раз в две недели я получал письмо из Пелмановского института Америки. Я отнюдь не записывался на их курсы. Я даже не открывал конверты. Я точно знал, что они мне пишут. Они писали, что Честертон и Бен Линдси учились на их курсах, и теперь у них большой светлый ум, особенно у Честертона. Я понимал: они намекают, что и у меня может быть большой светлый ум, но я не вскрывал конверты, а подключал к делу свою четырехлетнюю племянницу. Я думал, может, ей захочется посещать курсы и иметь такие же мозги, как у мудрецов мира сего. Я отдавал письма племяннице. Она брала их, садилась на пол и кромсала ножницами. Как замечательно! Институт — выдающаяся американская идея, а моя племянница режет их письма ножничками…»

 

Перевод: Арам Оганян

Виноградники большой долины


«…Французская музыка, умолкшая во время войны, судорожно пробудилась в день перемирия. А кто бы не пробудился — будь то человек или музыка? До того мы жили как бы в тревожном сне, а после мы жили в тревоге, но бодрствовали. Посмотрите на рекламу автомобилей. Каждому найдется, куда поехать. Дебюсси (как человек) умер, Равель болел и боялся. И повсюду царил рассвет, а на рассвете человек переживает недомогание, неведомое ему ни в ночное, ни в дневное время.

На виноградниках мы обрабатывали лозу, по-братски общаясь с пеонами из Мексики, восторгались бандитом Панчо Вильей и маньяком Ороско, вооруженным кистями и краской…»

 

Перевод: Арам Оганян

Ты когда-нибудь был влюблен в карлицу?


Уильям Сароян

ТЫ КОГДА–НИБУДЬ БЫЛ ВЛЮБЛЕН В КАРЛИЦУ?

Перевел Григорий Анашкин

— Не думаю, что ты когда-нибудь был влюблен в карлицу весом в тридцать девять фунтов, так?

 — Нет, — сказал я, — возьми-ка себе еще пива.

 — Тогда в Галлопе, — сказал он, — двадцать лет назад. Парень по имени Руфус Дженкинс появился в городе с шестью белыми и двумя черными лошадьми. Сказал, ему нужен человек, чтоб объездить лошадей, потому что левая нога у него деревянная, и сам он не может. Пришел на встречу в магазинчик «Паркерс Меркантел» и дело-таки дошло до драки: я против Генри Уолпела. Дал ему по башке латунной плевательницей и сбежал в Мексику, но он не помер.

 Не знал по-мексикански ни бельмеса. Связался со скотоводом по имени Диего, тот учился в Калифорнии. Знал язык лучше, чем ты или я. Сказал мне: “твоя работа, Мёрф, — кормить этих племенных быков”. Я сказал: “отлично; чем их кормить?” Он сказал: “сеном, салат-латуком, солью…